Вот и получается, что заглянув, до срока, в щелку уже не успокоишься никогда. Как будто тебе загадку загадали, ты все ответы перепробовал, и все они неверны оказались. А тот, кто загадку загадал, только дразнится, а ответ не дает. Потому и страдаешь. Потому и счастливы люди, свой срок отжившие, все в свой срок познавшие, и в свой срок умершие. Праведные, как наша Агафья. У нее и ада и рая в пополам было. И, думаю, там всего в пополам будет.
И пусть им и земля будет пухом, в каких бы камнях их не схоронили. А уж у Агафушки—от в могилке землица совсем уж невесома. Хорошее место выбрали. Ну, лей за нее еще что ли. Хоть душа и не согреется, а все кручина под бражку посветлее как—то, все почище.
Мы выпили, посидели, покурили.
Каждый думал о своём. Я пытался думать о том, что сказал мне Могила, но как—то не выходило. Получалось, что надо жить, как живется. Только так и никак более.
— Миша, слушай, а как тогда надо жить, чтобы вот так, как Агафья. Что делать надо?
— Что делать? Надо просто любить.
— Кого любить? Что?
— Всё. И всех.
Вместе с этой простой истиной хмельком ворвался в голову теплый ветерок и захороводился светлой, как золотая осень, грустью. И стало в душе светло и тихо. Как и подобает быть душе на поминках по хорошему, ушедшему в срок, в продолжение земного пути человеку. И ушла скорбь, как отлетела на небо душа светлого человека Агафьи. Осталась лишь прозрачная и легкая пустота. А значит, все было правильно.
С утра меня что—то подбросило и вынесло на воздух, на улицу. И, прямо с крыльца повлекло неумолимо за калитку. Потащило, невзирая на обычную похмельную леность некое устремление духа. Какая то уверенность в том, что предстоит завершение недоделанной работы. Странно, еще не было никакой загадки, еще мозг слабо трепыхался в тенетах утренней полудремы, а ощущение отгадки уже было.
Кто—то назовет это провидением, кто—то мистическим знаком, а кое—кто посчитает шилом в задницу. Мне же было без разницы, ноги сами вытащили меня за околицу и тут встали, не желая более никуда идти. И предчувствие тоже меня покинуло. Все, прямо как в тех анекдотах про ковбоя и его внутренний голос. Ну и чего мне теперь тут делать. Бродить, как одинокая гармонь, в полях до рассвета. И чего дома не сиделось, чего в такую рань меня подорвало? Чего мне вообще не живется. Вроде бы, в кои то веки, никому ничего не должен.
Туман стелился и мялся над Молебной, как взбитое одеяло. Деревня еще лежала в дрёме, хотя уже слышались звуки сладкого пробуждения. Там брякнула калитка, здесь звякнуло ведро, кто—то лениво откашлялся по пути в уборную. Тёсовые крыши выплывали из тумана, блеснув на утреннем солнце серым от времени горбылем, словно чешуей, и опять заныривали в его теплое молоко. И кажущаяся бесцельность моего раннего утреннего подъема исчезла под зарождающимся в груди восторгом. Эх, хорошо все таки у нас в деревне. Век отсюда никуда бы не уезжал.
Захотелось что—нибудь отчебучить. Прокатиться кувырком по сырой траве, сделать стойку на руках, попрыгать и побегать. Да просто — зарядку сделать, в конце концов. Я пару раз подергал руками и ногами, повертел дурачась, задом и стал делать наклоны. И прямо так, в наклоне и замер от испуга, услышав за спиной звуки. Впрочем, почти сразу же у меня отлегло. Звуки оказались характерным федосовским покашливанием. Он не изменил своей привычке подступать внезапно, как западло.
— Ты чего, Витюшенька, по холодку кочевряжишься? — ласково спросил он только я распрямился.
— А тебе, дядя Федос, чего не спится?
— Так ведь кто рано встает, тому бог подает, Витенька.
— Ага. Мне он видимо тебя подал, коли встретились.
— Как знать, как знать. Глядючи на твои пляски виттовы испугался я. Думал демоны тебя обуяли, вот ты тут на травке и корчишься.
— Да не, дядя Федос. Это зарядка называется.
— Кака—така зарядка?
— Зарядка. Упражнения такие для здоровья.
— О здоровье все печешься. Это хорошо. О душе бы еще позаботился.
— Дядя Федос, давай не будем. Душа, она материя тонкая, и не тебе в неё лезть. Ты просто мимо шел, или специально меня искал?
— Больно надо, — подобрался Федос, — искать тебя. Чести много. Мимо шел. А как тебя завидел, подумал, чего бы не подойти, не поздороваться. Не спросить — чего это меня Витюшенька избегать стал. Чай не чужие друг другу.
— Чего это я тебя избегать вдруг стал?
— Ну как чего. Тебе Могила вчера ничего не передавал?
Я, если честно, совсем запамятовал. Да, неловко вышло, неудобно.
— Врать не буду, дядя Федос, передавал. Да тут дело такое, скорбел я вчера. Извини.
— В курсе про то. Упаси господь душу грешницы Агафьи. — Федос сдернул с головы картуз и воздел очи к небу.
— Только скорбь у тебя была в пополам с брагою. — Строго, как педагог, заметил Федос.
— Скорбь моя светла. А в пополам с чем, это мое дело.
— Твое, Витюшенька, твое, чье же еще. Ты б не бражничал, глядишь и эта, как ты сказал, зарядка бы сейчас здоровью не понадобилась.
