Прооравшись, он принял серьёзный вид, прочистил горло, как перед докладом с трибуны и весомо заявил, обращаясь скорее в пустоту, чем к окаменелостям.
— Знащтак, Витек мой тезка и космический братан. Кто его обидит, тому два здоровья мало будет.
Закончив спич, он опять засуетился вокруг бутылок и пластиковых стаканчиков. — Ну, за знакомство, повторить надо, между первой и второй как грицца…
Еще через час, узнав друг о друге все, что каждый счел нужным сообщить, мы входили в Штырин с той удалью и бесшабашностью, с которой гуляют завоеватели в первые три дня в захваченном городе.
Мы шли вчетвером в обнимку — я с Виктором в середине, окаменелости по краям, размахивая зажатыми в свободных руках ополовиненными бутылками портвейна и во всю голосили.
— «Муси—муси—куси—пуси, миленький мой, я гааррю, я вся во вкусе рряадом с тобой….» — летело на манер шансоновских заунывных песен над окрестными невысокими взгорьями и ветшавшими улочками. И никто не смог бы догадаться, что один из подгулявшей компании, не местный алкаш и бездельник, а Марат Галеев — опасный преступник и беглец. Для пущей убедительности на голове у меня восседала ВиктОрова «пенсионерка», а моя рубашка—поло была снята, скручена жгутом и переброшена через плечо.
Мы шествовали прямо по проезжей части, продвигаясь вперед диагонально, от левой обочины к правой и наоборот и над нами неслось: «Йя как бабочка поррхайю и все без прраблемм, я прроста тебя съем». Случайные машины привычно объезжали нас и мне подумалось, что вот это наше шествие по забытому богом сонному Штырину, в отличие от надуманных содомитских парадов и есть истинное проявление свободы, которое, к тому же, никому не придет в голову давить и запрещать.
Потом мы опять пили портвейн на берегу речушки. Окаменелости опять каменели и восставали, купались и вечер уже вовсю захватывал пространства, волоча в арьергарде обозы с прохладой. Пора уже было задумываться и о ночлеге.
— ВиктОр — ткнул я в бок норовящего заснуть приятеля. — Ты мне братан?
— Братан!
— Космический?
— Ксмисский. — утвердительно головой мотнул Виктор — Я тя знаш как люблю? Дай я тебя поцелую.
— Мне бы переночевать где—то, Виктор.
— Какие проблемы, братан?! — С вызовом забубнил Виктор. — Ночуй у меня. Щяс еще портвейна возьмем и пойдем ко мне. Баба моя знаешь как рада будет.
Перспектива ВиктОровой бабы меня совсем не устраивала.
После долгих препирательств и занудных объяснений Виктора, что — «Моя баба тебя знаш как уважает, я тебя знаш как люблю…»— я все—таки сумел донести до него мысль, что хотел бы на пару дней снять отдельный угол.
Виктор начал соображать и действовать. Остальные окаменелости к тому времени откололись, размоловшись от жары и вина в щебенку и уныло валялись в прибрежных кустах, как необходимая, вечерняя деталь пейзажа.
Я заставил Виктора выкупаться и прийти в чувство, и сам выкупался в теплой как кисель, чистой речке.
— Пошли, — Виктор устремился, как Суворов в Альпы, на береговую кручу, — есть, это, один кандидат, Юрыч. Он это, ну того, — Виктор щелкнул себя по кадыку, — заложить любит, но мужик хороший, тихий. У него это, квартира двухкомнатная, от мамки осталась, матушка—то сама преставилась, а он живет. Его и дома—то никогда не бывает почти, все на рыбалке. Он, это, Юрыч—то, он кузнец, и его по вредности рано на пенсию это… Ну а ему фигли делать на пенсии—то это, в писят лет… Он это, с детства чудной, природу любит, дак он это, на рыбалке это, постоянно.
Так, по пути, Виктор мне рассказал нехитрую историю неведомого Юрыча, к которому он планировал меня подселить. Правда неизвестно было, как к подселению отнесется сам Юрыч, но Виктор заверил что «все будет чики—пуки». А для облегчения дипмиссии заставил купить два сифона портвейна, бутылку водки, несколько плавленых сырков и бычки в томате.
— Вот, Юрыч, знакомся, это Витек, мой братан космический и хороший парень — Представил меня Виктор.
Юрыч сидел за дворовым, для забивания «козла», столиком. Это был изрядно поддатый крепкий и мрачный дядька в обвислых трениках, шерстяной толстовке с надписью «Олимпиада 80» и кожаных тапочках.
— Юрий, — он протянул мне широкую ладонь. На двух её пальцах отсутствовало по фаланге.
— Витя, — ответил я и хотел начать разговор о съеме жилья, но ВиктОр величественным жестом остановил меня, споро разлил по пластиковым стаканчикам водку, ободрал, кое—как, фольгу с плавленого сырка и сказал: сперва за знакомство.
Мы выпили, отломили каждый по угловатому, похожему на колотый лед кусочку сырка и молча закусили. Потом закурили. ВиктОр, не спрашиваясь из моей пачки, а Юрыч с достоинством достал дешевые папиросы.
Я молчал, Юрыч тоже, а ВиктОр задумчиво вертел в руках банку с бычками в томате.
— Бля, — разочарованно произнес он, — Юрыч, не в падлу, сходи домой за открывалкой.
— А зачем, — ответствовал Юрыч, — пошоркай крышкой об асфальт, там жесть тоненькая, потом надави, да поддень ногтем.
— Точно! — Сообразил Виктор.
