Я тоже дрожал. Дрожал ибо теперь мое раскрытие было неминуемо и неотвратимо. Я чувствовал, знал что эта дрожащая тварь, Любка, не только право имеет, а чувствует в своей дрянной душе святую обязанность сдать меня, заложить, настучать. Просигнализировать и обратить внимание органов. Я был для него страшный враг — убийца и каратель. Воплощение гонения на него и ему подобных. И я должен ответить за все их унижения, за все презрение к ним со стороны общества.
Во ты жиган! — восхитился ВиктОр, когда я растолкав его и оттащив к окошку кратко поведал свою историю побега из Прёта.
— И от бабушки ушел, значит, и от дедушки. Что я тебе скажу, братан ты мой космический, влип ты. Но ты удало круги понарезал! Средь бела дня стартанул у всех под носом, завалился в Штырин и не шифруясь так заныкался. Да ты умелый побегушник, признайся, бегал уже? — Виктор в восхищении хлопнул меня по плечу.
Я не разделял этого восхищения и только буркнул — «А толку—то, что круги понарезал».
— Не скажи, — озабоченно буркнул Виктор, — не скажи. Там за это время мали ли чего произошло.
— Да не в этом вопрос, зема — взмолился я, — меня по любому сейчас накрутят. Пока никто не догадался, что я — это я, но чую все, обложили меня уже капканами. И вот этот Любка, он меня и сдаст.
— Это да, — согласился Виктор, — мы ему хоть все зубы сейчас выщелкнем, но он, гад, сдаст, вопросов нет. Не, ну можно конечно ему язык вырвать, да в жопу затолкать, и пальчики, чтоб писать не смог, каблуками раздробить, так нас же первыми и спросят — почто мол вы, мужики, котейку—то обидели? Ну и тебя разглядят. Я тебе конечно могу тоже рожу разрисовать, что мамка родная не узнает, а толку—то. Мусора у тебя в хате пальцы твои сняли, здесь откатают, сравнят. Неа, Витёк, или как там тебя — вилы тебе. Зато, даст бог, вместе почалимся, по этапу прокатимся, да фигли, может даже на одной зоне свидимся.
Определенно этот человек не мог долго унывать и во всем, в самой скверной ситуации извлекал для себя выгоду. Прямо стоик. Штыринский уголовный философ сугубо местного употребления.
Чтож, Виктор уже тоже подписал мне приговор. Дрожала и моя рука, уже обмакнувшая в чернильницу перо, над листом бумаги, в котором было мое обвинительное заключение. Дрожала, зависнув, но никак не могла решиться ставить подпись.
Вот что, — прервал молчание Виктор, — и отсюда тебе валить надо! И, не обращая внимание на мое отчаяние, он вдруг лихорадочно заносился по камере, о чем то своем жестикулируя. Наконец подбежал ко мне.
— Бечь тебе надо отсюда, прямо сегодня, вскорости, сейчас на хода вставать!
— Ага, бечь. Я притворюсь покойником, как граф Монте—Кристо, ты меня зашьешь в мешок и сбросят меня в море с крепостной стены, да?
— Да ты чё, братан! — изумленно воззрился на меня ВиктОр, — ну его нафиг, такие головоломки. Просто реально бечь, ногами.
Он пялился на меня, как на идиота, не понимавшего самого простого, самого элементарного. Ему это видимо казалось очень просто — вот сейчас, вспомнив, что я тяжелый японский экскаватор, я вырою себе тоннель в полный рост, да и уйду, а он, прикопает за мной ямку, заметет веничком, нагадит, до кучи, сверху, а потом, умильно улыбаясь пояснит страже — да вы чо, кореша мои драгоценные, какой такой жиганчик? Нет здесь никого. Одно дерьмо, да и то мной наваленное. Прихватило что—то с ваших разносолов, до параши добежать не успел.
— Как? Как я убегу, Витя? — Я глядел на приятеля как на придурка. — Ну убегу, допустим. Хрен знает, как, но убегу и чё? Ловить не будут? Сбежал человек, да и хрен с ним.
— А чо не хрен—то, — возразил Виктор, — чо не хрен—то? Тебя сюда вообще как спустили? Тебя спустили сюда даже не оформив, так, время выждать, чтоб башка у тебя подсохла и чтоб ты до времени, со своей больной башкой чего не накосяпорил.
— Они даже показания твои — в урну. Ты не оформлен. Понял, нет?
Я не понял.
— Вот я тебя держал за толкового пацана, а ты — лох лохом! — в сердцах выпалил Виктор. Тебя здесь официально нет. И значит, если сбежать, то никакого побега не будет. Нет дела — нет человека, уяснил?
Я уяснил, но мне от этого было не легче. Как бежать — понятия у меня не было.
— Как, как! Каком кверху! — заржал Виктор.
— Любка—то, меня, Витя, сдаст все равно.
Виктор, ухмыльнулся про себя какою—то зловещею полуулыбкой — за Любку — не беспокойся. Я то никуда не бегу. Я, считай, своё отбегал. Ты родной, свали отсюда только, а Любке я память—то отшибу. Есть и на него планчик. На время я ему язычок попридержу, а ты за это время подальше от Штырина постарайся убежать. А там — как знаешь.
В это время в коридоре загрохотало — отпирались, лязгая, засовы. Ну вот, почитай, и прощаться пора, — сказал Виктор. — Может уже и не свидимся. Дай—то оно бог, конечно, чтобы свидеться. И чтобы на воле. И чтобы живым обоим быть при этом, да здоровье чтоб позволило, как и прежде нам с тобой покеросинить.
— Ты о чем, Витя?
— Прощаться пора. Ну—ка, дай мне с правой под глаз, хорошенько.
— Да нахрена?
— Бей сказал, потом поздно будет.
