— Все эти мероприятия, господин председатель — я имею в виду данное слушание и ему подобные, — являются бесполезной тратой времени и дорогостоящими спектаклями. Они бесполезны потому, что запланированное к исполнению за несколько недель растягивается на несколько лет, а то и больше, причем нередко с нулевым эффектом. В итоге это сплошная трата времени, поскольку те из нас, кто является реальным производителем, а не погрязшим в бумагах бюрократом, могли бы потратить время, которое мы бездарно просиживаем здесь, с большей пользой на благо компаний, в которых мы работаем, и общества в целом. Эта говорильня влетает в копеечку налогоплательщикам и потребителям электроэнергии, от имени которых пытается выступать Бердсонг. А ведь на поддержание этой безумной контрпродуктивной псевдосистемы в стиле комической оперы тратятся миллионы. По сути дела, это настоящие спектакли, в которых мы разыгрываем якобы нечто осмысленное, в то время как все мы по эту сторону ограды прекрасно знаем, что это не так.
Лицо члена комиссии побагровело. На этот раз он решительно ударил молотком по столу.
— Это все, что я позволю вам сказать по данной теме, и еще делаю вам предупреждение, мистер Голдман. Я намерен внимательно прочитать стенограмму, а соответствующие меры принять позднее. — Затем столь же сдержанно обратился к Бердсонгу: — Вы обо всем спросили этого свидетеля?
— Да, сэр. — Бердсонг широко ухмыльнулся. — Если спросите меня, то я скажу, что он только что обгадил собственное гнездо.
— Я вас об этом не спрашиваю, — отреагировал председатель, ударив молоточком.
Оскар О’Брайен снова вскочил со стула. Председатель нетерпеливо махнул рукой, дав понять, чтобы тот сел, и произнес:
— Объявляется перерыв.
Возбужденные участники слушаний медленно покидали зал. Нима среди них не было. Он окинул взглядом О’Брайена, который укладывал бумаги в дипломат. Тот покачал головой, в этом жесте Ним уловил то ли недоверие, то ли печаль. А уже минуту спустя он в одиночестве проследовал к выходу. Дейви Бердсонг присоединился к группе своих сторонников, которые шумно его поздравляли. Смеясь, они вышли на улицу. Лаура Бо Кармайкл, Родерик Притчетт и еще несколько членов клуба «Секвойя» с любопытством оглядели Нима, но, ничего не сказав, потянулись к выходу. Места для прессы быстро опустели, осталась лишь Нэнси Молино. Она просматривала свои записи и делала новые заметки. Когда Ним проходил мимо, она подняла голову и негромко проговорила:
— Ну что, малыш! Похоже, тебя так и тянет на Голгофу.
— Если бы это произошло, — ответил он ей, — ты бы наверняка воспользовалась этим на сто процентов.
Она покачала головой и лениво улыбнулась:
— А мне это не больно надо. Ты ведь пустил в расход собственного осла. Мужчина, о мужчина! Остается ждать выхода завтрашних газет.
Никак не среагировав на прозвучавшее замечание, он прошел мимо, а она снова уткнулась в свои записи. Ним не сомневался, что эта стерва пустит в ход свое ядовитое перо, чтобы измазать его дерьмом да еще насладиться собственной писаниной. Уж она-то будет все смаковать с еще большим удовольствием, чем в репортаже о вертолете в Дэвил-Гейте. Покидая зал, Ним ощутил себя странно одиноким. Поэтому был немало удивлен, когда уже на улице к нему подошли специально ожидавшие его телерепортеры с мини-камерами. Он даже не задумывался о том, как быстро средства массовой информации, если их оперативно поставить в известность, слетаются туда, где запахло жареным.
— Мистер Голдман, — обратился к Ниму один из телерепортеров, — мы слышали о некоторых вещах, которые вы там сказали. Может, повторите их, чтобы включить этот сюжет в новостной блок сегодня вечером?
Ним колебался всего секунду. Вообще-то не следовало этого делать, но он решил: раз крупных неприятностей уже не избежать, что бы он ни сделал или ни сказал, возникшую ситуацию усугубить уже не в его силах. Так что почему бы и нет?
— О’кей, — ответил Ним. — Вот как обстоят дела. — И он стал говорить горячо и страстно, как и чуть раньше в зале. Камеры застрекотали в ответ.
— С этого момента, — в голосе Эрика Хэмфри зазвучала интонация холодная, как сталь, — ты уже не будешь выступать от имени нашей компании по любому вопросу. Ты не появишься больше на радио и телевидении. Забудь об интервью для печати, даже если какой-нибудь репортер спросит тебя, который час. Тебе понятно?
— Да, — ответил Ним, — понятно.
Они смотрели друг на друга через стол президента. Происходящее поражало своей необычностью уже потому, что разговор состоялся в кабинете Хэмфри, а не в комнате для свиданий, где они с Нимом обычно дискутировали по разным поводам. Это было уже на другой день после гневной вспышки Нима во время слушаний в Калифорнийской энергетической комиссии.
— Что касается публичных слушаний, — продолжал Хэмфри, — тебе, конечно, не следует больше на них появляться. Об остальных распоряжениях мы позаботимся позже.
— Если ты ждешь моего заявления об отставке, Эрик, я могу его написать. Я не цепляюсь за свое кресло.
