Когда они подъехали к просторному комфортабельному двухэтажному дому Нойбергеров, расположенному в благоустроенной западной части города, возле него уже стояли машины, а с верхнего этажа доносились оживленные голоса. Увидев гостей, Ним почувствовал себя спокойнее. Присутствие незнакомых людей могло бы помочь избежать вопросов сугубо личного плана, включая и неизбежную в этой связи тему бар мицвы, то есть совершеннолетия Бенджи.
Входя в дом, Руфь дотронулась в дверях до мезузы, талисмана с молитвами, как она обычно делала в знак уважения к вере своих родителей. Ним, который прежде потешался в том числе и над этой привычкой, считая ее предрассудком, импульсивно повторил этот жест.
В доме все радовались их приезду, особенно появлению Нима. Арон Нойбергер, розовощекий, приземистый и абсолютно лысый, прежде относился к Ниму с плохо скрываемым презрением. Но сегодня вечером, когда он тряс руку зятя, его глаза, спрятанные за толстыми линзами очков, излучали само дружелюбие.
Мать Руфи Рэчел, поражавшая своей массивной фактурой, так как презирала все диеты на свете, заключила Нима в объятия. Затем, чуть отстранив от себя, она окинула его оценивающим взглядом:
— Разве моя дочь совсем тебя не кормит? Только кожа да кости. Но ничего, сегодня мы добавим к ним мясца.
Эта обстановка развеселила и одновременно тронула Нима. Ему подумалось: слухи о том, что их брак в опасности, наверняка дошли до Нойбергеров. Поэтому, отбросив все прочие эмоции, они устремились спасать брак своей дочери, чтобы сохранить семью. Ним краем глаза посматривал на Руфь, которая с умилением взирала на демонстративный характер происходящего. На ней было свободного покроя платье из серо-голубого шелка, в ушах поблескивали серьги такого же оттенка. Как всегда, ее черные волосы были элегантно причесаны, безупречная кожа лица поражала нежностью, хотя, как показалась Ниму, и была бледнее, чем обычно. Когда Ним и Руфь направились навстречу прибывшим ранее их, он прошептал ей на ухо:
— Ты выглядишь очаровательно.
Она проницательно посмотрела на него и тихо проговорила:
— А помнишь ли, когда ты мне это говорил последний раз?
Однако продолжать этот разговор было просто невозможно. Их окружали люди, начались знакомства, пожатия рук. Всего гостей было около двадцати, из которых Ним знал совсем немногих. Большинство приглашенных уже ужинали, обставив себя целой батареей тарелок с разными вкусностями.
— Пошли со мной, Нимрод! — Мать Руфи вцепилась зятю в руку и потащила из гостиной в столовую, где был сервирован буфет. — С остальными нашими друзьями ты пообщаешься позже, — объявила она. — А теперь тебе надо подкормиться и заполнить свои пустоты, а то еще упадешь в обморок от голода.
Она взяла тарелку и стала щедро накладывать ему, словно это был последний день перед постом Йом Кипур. Ним познавал деликатесы национальной еврейской кухни: паштеты книши, кишке, запеченные в виде шаров локшен, фаршированная капуста. На десерт предлагались пирожные с медом, разные штрудели и пироги с яблоками. Ним налил себе бокал белого израильского кармельского вина. Вернувшись в гостиную, он услышал объяснения хозяина дома. Рош-а-шана ле-иланот отмечается в Израиле посадкой деревьев, а в Северной Америке по этому поводу следует есть фрукты прошлогоднего урожая. На этот раз Арон Нойбергер и другие гости ели инжир, выбирая его со стоявших повсюду тарелок. Кроме того, хозяева дома организовали сбор пожертвований на посадку в Израиле новых деревьев. Несколько пятидесяти- и двадцатидолларовых банкнот уже лежали на серебряном подносе. Ним положил свои двадцать долларов и принялся за инжир.
— О, кого я вижу!
Ним обернулся. Рядом с ним стоял пожилой, невысокого росточка, мужчина с веселым пухлым лицом и копной седых волос. Ним вспомнил, что это врач-терапевт, у которого иногда лечилось семейство Нойбергеров. Ним напряг память и даже вспомнил его имя.
— Добрый вечер, доктор Левин. — Подняв бокал с вином, Ним произнес еврейский тост: — Ле хаим!
— Ле хаим… Как поживаешь, Ним? Не часто встретишь вас на таких вот еврейских праздниках. В вас что, проснулся интерес к Святой земле?
— Доктор, я не религиозен.
— Между прочим, Ним, я тоже. И никогда не был. В своей клинике я ориентируюсь увереннее, чем в синагоге. — Доктор дожевал инжир и взял еще. — Но мне по душе обычаи и церемонии, вся древняя история нашего народа. Ты ведь знаешь, что не религия сплачивает еврейский народ, а чувство общности, имеющее пятитысячелетнюю историю. Огромный, огромный промежуток времени. Никогда не задумывался об этом, Ним?
— Очень даже часто задумываюсь.
Левин посмотрел на Нима и лукаво улыбнулся:
— И тебя это когда-нибудь беспокоит? Интересно, много ли в тебе еврейской крови? А может, ты полностью еврей и без соблюдения всей этой запутанной ритуальной чепухи, которую обожает Арон?
Ним улыбнулся при упоминании о своем тесте, который, пробираясь через гостиную, чтобы устроиться в укромном уголке с только что подоспевшим гостем, с увлечением рассказывал ему о Ту би-шват, восходящем к Талмуду…
— Примерно так оно и есть, — отреагировал Ним.
