— Однако смерть постояльца в номере двенадцать-двенадцать мне кажется плохим знаком. Ни с того, ни с сего молодые люди в моём номере не умирают.
— Полноте, полноте. Это ведь не ваш номер, ваш номер этот!
— Но человек умер!
— Сердце. Его рейс откладывался из-за непогоды, человек волновался, впервые командирован за границу, вот сердце и не выдержало.
— Вы точно знаете?
— Так считают здешние товарищи, а они — специалисты, поверьте.
— Верю, — ответил я. — Верю, но остаюсь при своем мнении. Во второй партии я применил новинку, плод долгого анализа, а Карпов за доской нашёл опровержение. А вдруг ему подсказали?
— Кто? Геллер?
— Нет, Ефима Петровича я в этот вариант не посвящал.
— А кого посвящали?
— Никого.
— У вас есть записи вариантов? Тетради, записные книжки?
— Есть, но они остались в Москве.
— Тогда как же…
— Это Берлин, Адольф Андреевич. Берлин! Сколько тайн он хранит? Вдруг они могут читать мысли? Мои мысли? Аппарат в номере наверху! Или справа, слева? А то прямо из Западного Берлина? Через окно! Электронный мыслескоп! Я читал: гитлеровцы работали над ним, над электронным мыслескопом! Ставили изуверские опыты над пленными! А потом их забрали в Америку. Не пленных забрали, а фашистских изобретателей!
— И где же вы это читали?
Я смутился.
— К нам в журнал, в «Поиск», рукопись пришла. Я решил, что это фантастический рассказ, и хотел было публиковать, но на всякий случай посоветовался со знающими людьми. Через Тритьякова. Чем, думал, чёрт не шутит. Так вот, Евгений Михайлович сказал, что эти сведения составляют государственную тайну, публикации не подлежат, и спросил адрес автора.
— И вы его предоставили?
— Как ни странно, рукопись прислали без обратного адреса. Автор подписался псевдонимом, некий Соломон Нафферт.
— Почему псевдонимом?
— В Советском Союзе нет никакого Соломона Нафферта. Искало ведомство Тритьякова, оно умеет искать. Да, был такой человек, но умер. В пятьдесят третьем году. Одна тысяча девятьсот пятьдесят третьем, — сказал я, и, обессиленный, прикрыл рукою глаза. — Идите, Адольф, идите. Я буду отдыхать.
Пораженный то ли моим откровением, то ли тем, что я назвал его запросто Адольфом, Миколчук тихонько удалился.
А я и в самом деле решил вздремнуть. Улегся, прикрылся пледом (экономные немцы до сих пор не запустили отопление, считая, что восемнадцать градусов — это роскошно), и включил радиоприемник. «Олимпик». Наш, советский, к Олимпиаде. Маленький. И проверенный: ничего постороннего внутри. Надежный человек проверял.
Прошёлся по эфиру. Здесь радио не глушат, да и зачем, если все, кто хочет, смотрят телепередачи из Западного Берлина.
А, вот и знакомцы: Анатолий Гладилин и Виктор Некрасов. Известные писатели, рассуждают у микрофона о чем придётся. Передача так и называется — «Беседы у микрофона»
Вот и послушаю.
