Белла, видимо, тоже устала, под глазами бледные тени, будто она самоотверженно делит с Тимом бремя тяжких ночей. Она встает, кладет книгу на стул, мельком улыбается Тиму и выходит.
Тим подтянул одеяло до горла. На Мод не смотрит. Или вообще никуда не смотрит. На круглом столике под окном всякие лекарства. Одно из них, судя по названию, бензодиазепин. Если б Мод захотела, могла бы перечислить Тиму, какие ферменты это лекарство перерабатывают. Могла бы продекламировать список, как стихотворные строки.
– Соседи испугались, – говорит она. – Боятся, что ты подожжешь дом.
– Я об этом думал, – говорит он.
– Ты их все сжег?
Он кивает.
– Даже «Лакот»?
– Да.
– Больше ничего не жги, – говорит она.
– Чего тебе надо? – спрашивает он.
– Ты остаешься здесь?
– Да.
– В коттедж не вернешься?
Он елозит головой по подушке, перекатывает голову короткой дугой.
– Ты теперь с Беллой?
– Да блин, Мод.
– Что?
– Это, по-твоему, важно? С кем я? С кем ты? Это важно?
Он закрывает глаза. Он очень похож на мать. Книжка на стуле – «Ярмарка тщеславия», на бумажной обложке с треснутым корешком церемонно танцуют мужчина и женщина.
Мод хотела ему рассказать кое-что. Он бы вряд ли усомнился, что это важно. А теперь она понимает, что если расскажет, он станет кричать.
Белла сидит в музыкальной комнате на фортепианном табурете, и вид у нее такой, будто она не играет исключительно из вежливости.
– До свидания, – говорит она.
– До свидания, – отвечает Мод.
В кухне миссис Слэд уже нет, зато есть отец Тима – скрестив руки на груди, привалился к раковине и, кажется, рассматривает носки башмаков. Поднимает глаза.
– Проходи, – говорит он и ведет ее в малый, как тут выражаются, салон.
Там больше никого. У стены сервант, который этой комнате велик, – полки ломятся от фарфоровых собачек и детских фотографий. В камине теплится утренний огонь. Тимов отец наклоняется, тычет туда кочергой, из плетеной корзины достает четвертину, кладет на угли. Все дрова – с его земель.
– Выпьешь?
– Нет, спасибо.
Он идет к столу под окном – таких в доме несколько, называются «питейные столы». В два тяжелых стакана наливает скотч.
– Мужик не пьет – веры ему нет, – говорит он. – По-моему, женщин тоже касается.
И ухмыляется ей. Мод берет стакан, подносит ко рту; чуть-чуть жжет – губа треснула.
– Виделась с Тимом, значит.
– Да.
– И как он тебе показался?
Она раздумывает – осунувшееся лицо на взбитой подушке, глаза, в которых за миг до того, как захлопнулись, читалась мольба.
– Усталый, – говорит Мод. – Грустный.
– Грустный?
– Да.
– Грустный. Хм-м. Ну, в общем, да, мы все тут, Мод, немножко грустим. А вот ты не унываешь. Говорят, на работу вышла. Снова надела лабораторный халат.
– Да.
– Вот и хорошо. Вот и молодец.
Он отворачивается. Лицо налито кровью. Когда он снова открывает рот, голос его извергается из глубин – доселе сокрытый голос.
– Тим не грустный, Мод. Тим убит. Моя жена убита. Я убит. Даже Магнус, черти его дери, убит. И только ты да еще, может, твои удивительные родители как-то справляетесь.
Он осушает стакан, уходит к питейному столу. Не глядя на Мод, говорит:
– Я тобой всегда немало восхищался. Ты не особо старалась понравиться. Обычно-то люди из кожи вон лезут, а?
Он подливает себе скотча на два пальца, оборачивается.
– Мы тут между собой много о тебе говорили. Занятно, да? Две теории. Одна – что ты умненькая девушка, чуток застенчивая, чуток нескладная, чуток не от мира сего, но в целом хорошая. Другая – и у нее хватает приверженцев, – что ты хладнокровная эгоцентристка и ничего хорошего в тебе нет. Но в одном сторонники обеих теорий соглашались – материнство тебя ни капли не прельщало.
– Это неправда.
– А по-моему, еще какая правда. Я никогда в жизни не видел человека, у которого настолько не развит материнский инстинкт. Я не утверждаю, что ты была жестока. Для этого требуется хоть какая-то вовлеченность, некое усилие воображения. Нет, вовсе нет. Ты в своей довольно жалкой манере старалась. Но чего-то не хватало. Чего-то принципиального. Ты тянулась, а его попросту не было.
Он изображает в лицах. Как она тянется, как хватает воздух, как в изумлении отвешивает челюсть.
– Зачем вы так? – спрашивает она.
– Мы же видели, Мод. Я видел. Все видели. Не надо быть семи пядей во лбу.
Он шагает ближе – так близко, что она чует виски, лосьон с запахом дорогой кожи. Он берет ее левую руку, поднимает повыше, задирает рукав свитера.
– Ты посмотри, – говорит он. – Кому охота такое на себе написать? Прости, но в тебе какое-то уродство, и, господи, лучше бы Тим в глаза тебя не видел. И мы все тоже.
На щеках у него слезы, густые, точно лаковые. Он поддался чему-то – или что-то подалось у него внутри. Мод высвобождает руку, хочет уйти.
– Даже не
