В спальне она ставит в изножье постели большую сумку, для начала слоями кладет трусы, лифчики, колготки, майки. Затем джинсы, рубашки, шорты, черную хлопковую юбку-брюки, которую Тим называл «индийские штаны». Шерстяной свитер с ланолином, столетней давности, пахнет, как просмоленный канат. Мягкий свитер цвета морской волны, слегка побитый молью, купленный той зимой, когда она была беременна. Термобелье. Туго скатанный лыжный комбинезон с начесом. Туго скатанную куртку-непромоканец «Хелли Хансен». Все толстые носки, какие удалось найти. Топсайдеры. Резиновые полусапожки «Масто». Красное дорожное полотенце. Полосатую лыжную шапку, митенки. В ванной берет зубную щетку, зубную пасту, полкоробки тампонов, хотя менструация так и не пришла, уже который месяц нет, и этим обстоятельством Мод ни с кем не делилась, даже с приснившейся головой старого Ролинза.
Тюбик солнцезащитного крема «SPF 25». Щипчики для ногтей, дезодорант. Она застегивает молнию на сумке, стаскивает ее с кровати, спихивает вниз по ступеням. Вернувшись в ванную, стаскивает майку и большими портновскими ножницами (это она, которая в жизни ничего не сшила) стрижет волосы. Стрижет так коротко, что затылок можно обхватить ладонью, точно скорлупку какую. Тут и там просвечивает кожа. У макушки она разок резанула до крови.
Она относит сумку к машине, возвращается в кухню, перекладывает постиранное белье в сушилку, выставляет ей час работы. Отключает радионяню, запирает заднюю дверь, кладет в карман телефон и зарядку, переднюю дверь тоже закрывает и запирает. День в разгаре. Ничего не слышно, кроме птиц, теплынью доведенных до пения. Мод шагает по тропинке, по древнему морскому дну. За спиной со стуком захлопывается калитка. Мод не оборачивается.
И в нашу тьму сочится жизнь,
держа ею данное слово[35].
В окно (где на картонках фотографии лодок, фотографии с покоробленными краями, на солнце пожелтевшие) маклер созерцает воображаемое здание. Владельцы верфи – люди, неизменно приезжающие кавалькадами полноприводных «шкод», словно охотничья экспедиция, – планируют построить в марине отель, что-то такое с двумя сотнями номеров, спа, фитнес-центром, парой ресторанов (один назовут «Старая верфь» – ресторан с судостроительными мотивами, декорируют деталями лодок и инструментами). В администрации марины маклер видел архитектурный макет – ладные деревца, человечки размером с зернышки риса. Его контору, конечно, снесут. Снесут всю кустарщину, все самоделки. На макете они уже снесены.
Он открывает жестянку, достает сигариллу, кончиком постукивает о столешницу. Воздух сегодня набряк непролитым дождем. Река, пришвартованные лодки, мутная зелень дальнего берега – все замерло в тишине, что предшествует событию – или его завершает.
В два часа – расписание! – ему осматривать старую лодку, большой кеч, некогда фрахтовый, великолепный и нереальный, пожрет время и деньги; кеч нужно продать человеку, точно знающему, что он делает, или какому-нибудь романтику, балбесу с деньгами, который приколет фотографию кеча на стенку у себя дома и будет над ней вздыхать.
Прилив в 16:15. Отлив в 21:15. А сейчас мы где? Полная вода? Едва миновали полную воду? Он размышляет, видел ли ночью луну, пытается восстановить ускользающие мгновения ночи, себя в футболке и боксерах над унитазом (свет не горит, потому что свет в такие минуты невыносим, мозг размягчен сном) и решает, что вроде бы да, видел надкушенную луну, плывущую к холмам меж городом и скалами (где поля, откуда беспечные фермеры порой взлетают над морем на тракторах), и кивает, и рад, ибо спас то, что иначе было бы совсем утрачено, кивает и вздымает незажженную сигариллу, точно дирижерскую палочку, и тут двери конторы распахиваются, и маклер, ни на единый уловимый миг не замявшись, глядит ей в глаза и с улыбкой говорит:
– Что, уже открываете сезон?
Яхта стоит во дворе на ножках кильблоков. Так и простояла с сентября, когда ее выволокли на сушу после четырех-пяти летних воскресных выходов. Маклер знает: такова судьба всех лодок. Их покупают, любят, водят. Потом любят все меньше, водят все меньше. В лодку надо вкачивать деньги – плата за стоянку, плата на верфи, бесконечный ремонт, починка, – и лодка становится обузой. Наконец кто-нибудь принимает решение, которое объявляет «разумным». Приходят к маклеру в контору. Грустно улыбаются. Слегка стыдятся.
Вдвоем – Мод впереди – они тащат трап. «Киносура» истомлена – уже не вполне убедительная яхта. Будь она автомобилем, пора было бы подумать о том, чтобы пустить ее на детали.
– Подкрасить, – говорит маклер. – Отшкурить. Они под конец зимы всегда себя немножко жалеют.
Она, конечно, все это знает. Он болтает болтовни ради.
Она взбирается по трапу. Ноги, тыл, шагает через леер.
– Все нормально там?
Она уже отвязывает брезент. С ванты к ветру льнет ленточка-колдун.
– Роб где-то здесь. Машина его точно здесь. Приятно вас видеть, Мод. Пожалуйста, осторожнее.
