– А вообще ученых ты встречал?
– В школе встречал, – говорит он. – Но не таких, как ты.
– А каких?
– Не как ты.
Она кивает.
– У тебя больше ничего выпить нету? – спрашивает он. – Я вообще-то вино не люблю.
– Есть ром.
– Чудесненько.
Она отворачивается, лезет в рундук, где стоит ром, – выпив за новый автопилот, она поставила бутылку на место. Крановщик перешагивает зазор между ними, кладет руки Мод на плечи. Она не двигается. Тяжесть его ладоней на плечах, его дыхание у нее на затылке. Она поворачивается, он забирает у нее бутылку и отставляет на складной стол.
– В этом одиноком мире, – говорит он, – мы просто двое одиноких. – И целует ее в лоб. Гладит по бедру. – Мило, – говорит он.
Рука ползет к незастегнутой стальной пуговице ее джинсов, дергает, пока не разъезжается молния. Он распластывает ладонь по ее животу, рука ползет дальше, вниз, в трусы, средний палец ложится в бороздку, нежно елозит, пока не проскальзывает внутрь. Длится это все с минуту, с минуту палец вжимается в нее, отодвигается, снова вжимается. Оба молчат. Он вытаскивает руку из ее штанов, и они перебираются к сходному трапу. Мод садится на среднюю ступень, стягивает джинсы и трусы, но футболку и бюстгальтер оставляет. Крановщик сбрасывает ветровку, роняет на пайол. Брюки не снимает, лишь спускает до середины бедра. Локтями подхватывает Мод под коленки, ладонями упирается ей в плечи. На миг она словно захлопывается, запечатывается. Он толкается – и ничего. И вдруг, словно кожа ее распускается по воле мысли – ее мысли, не его, – он внутри, всем весом придавливает ее к трапу. Она подается к нему – мышцы ног, мышцы живота, она сильная, и сила ее нетерпелива. Крановщик понимает, что долго не протянет. Не выйдет ни расчетливо, ни размеренно. Он ритмично кряхтит, точно выполняет жим лежа. Иногда она смотрит на него, и взгляд ее так открыт, что крановщик отворачивается. Он засаживает ей, этой женщине, которую он впервые видел с мужем, когда яхта была им обоим еще в новинку, засаживает ей, только что ж это такое – кажется, он уже опадает. Ему хочется картины сексуальных игрищ – но это не совсем они. Может, когда у нее выключился свет, надо было развернуться и грести прочь подобру-поздорову? Возвратиться на стапель, к параду дружелюбных флагов? Крановщик закрывает глаза и сосредоточивается. Вспоминает других девушек, рьяных и равнодушных, как он сам. Воображает ее проституткой; воображает изнасилование; воображает любовь. В итоге чувствует, что вот-вот кончит, уже вытаскивает, и тут она говорит тихо, но внятно:
– Можешь кончить внутрь.
Женщинам – уж он-то в курсе – доверять нельзя, но миг близок, и они двое как эти, как их, твари такие, фиг знает, у которых органы навеки срослись. Он орет:
– Бляха-муха! – вцепляется ей в клочковатые волосы, хватает, сколько получается ухватить. Три мощных спазма, и он выстреливает в нее. Потом еще десять толчков, чтобы все закончилось, чтобы пришла наконец желанная неподвижность, и оба задыхаются, как бегуны, первый краткий поцелуй, последний.
Они разлепляются. Одеваются. Она просит сигарету, он отвечает:
– Я тебе сверну парочку, чтоб на утро осталось.
Они вместе курят. По молчаливому уговору делают вид, будто того, что сейчас случилось, не случалось вовсе. Не то чтобы стыд. Может, просто понимают, что время не притупит неловкости, не придаст красоты. Друг к другу больше не притрагиваются. Он надевает ветровку, застегивает молнию под горло.
Она выходит с ним на палубу, стоит и смотрит, как он слезает в надувную лодку, устраивается, берет весла. Она бросает ему конец.
– Приветик, – говорит крановщик – и больше ничего. В темноте Мод его почти не различает. Лодку уносит течением. Весла плещут торопливо, пока он выбирается на курс, затем ровнее – удаляется.
В кают-компании Мод мерзнет. Моет один стакан, наливает воды, пьет. Опускает брандерщит, сдвигает крышку люка, запирает, опять снимает джинсы и заползает в «гроб». Есть чистое белье, в рундуке пять или шесть пар, но ей не до того, это все чепуха. Она выключает лампу над штурманским столиком и лежит на спине в темноте, натянув спальник до подбородка. Чуточная дрожь, чуточная боль – в основном ноют поясница и низ бедер. Мод согревается, дрожь почти унялась, почти приятна. Он ушел с полчаса назад, а она уже засыпает, уплывает в сумятице послеобразов, последствий, и тут вновь слышит шаги наверху – но тише, тише и легче. Легкие шаги по палубе. Легкие шаги переходят на крышу надстройки. Легкие шаги по крыше – замирают прямо над ее лицом. Может, конечно, и птица. Но чтобы птица села на палубу в темноте? Мод тянет руку, касается подволока, прижимает к нему пальцы.
