За дверью запасного выхода, на лестнице, ведшей на церковный чердак, была вторая дверь, которую оказалось не так-то просто открыть наружу, в снег (и вдобавок опасно, с точки зрения противопожарных норм). Они вышли в узкий проулок, освещенный лишь небом Большого Чикаго и огороженный подпорной стеной по границе церковных владений. Отдавая дань правилам, взобрались на заснеженную траву над стеной. Бекки старалась держаться поближе к Дэвиду, так ей было спокойнее, ведь он один из лучших друзей Перри.
– Между прочим, – сказала Ким, – Хильдебрандт дала добро.
Бекки хихикнула и не узнала своего голоса.
– Да, валите все на меня.
– Думаю, ее присутствие говорит само за себя. – Дэвид достал из простого металлического портсигара косяк поменьше тех, которые Бекки видела на вечеринках. Ким протянула руку и щелкнула биковской зажигалкой. Марихуана пахла осенью. Дэвид протянул косяк Бекки.
– А как это делается? – спросила она.
– Медленно вдыхаешь дым и стараешься удержать как можно дольше, – любезно пояснила Ким.
Бекки затянулась, кашлянула, попыталась затянуться глубже. Ей казалось, она проглотила огненный меч. Дым убивает (сколько народу задохнулось в дыму?); интересно, подумала Бекки, эта мысль – первый признак кайфа или самая обычная мысль? А то, что я вообще об этом подумала, тоже признак кайфа? Но все-таки удержала дым дольше, чем Дэвид, хоть глаза ее и слезились. После Бекки косяк по очереди перешел к Ким, Дарре и Кэрол, потом вернулся к Дэвиду, а тот вновь протянул его Бекки.
– Гм. – Горло у Бекки горело. – А это ничего?
– Там еще есть.
Бекки кивнула и снова наполнила легкие дымом. Она курит марихуану! То ли наркотик, то ли волнение оттого, что она курит травку, растормошили те же нервы, что и вчерашний поцелуй Таннера. Жизнь стремительно менялась. Бекки посвятили в ощущения, о которых она прежде не подозревала.
Дэвид схватил ее за руку, и Бекки осознала, что едва не потеряла сознание, до того прилежно удерживала в себе дым. Она выпустила дым, вдохнула зимний воздух. От белого неба и снега в проулке, прежде казавшемся темным, было светло, как днем, точно темно вовсе не на улице, а в глазах у Бекки, чуть не лишившейся чувств. Во рту стоял привкус октября. Лицо и глаза пекло, будто их залили расплавленной помадкой. Бекки словно окутала пелена тяжелого жара, не имевшая отношения к остальным нарушителям, которые ловко затягивались догорающим косяком. Тот как раз вернулся к ней.
Снова послышался чужой – ее – смех.
– Ладно, – сказала Бекки, – почему бы и нет.
От третьей затяжки горло горело меньше, а не больше, чем от первых двух. Значит, она под кайфом. Ощущение расплавленной помадки улетучивалось, выкипало сквозь макушку, с шипением испарялось сквозь кожу. На мгновение Бекки опомнилась, вернулась в зимнюю сказку, к друзьям. Интересно, что будет дальше, подумала она.
За дверью запасного выхода, у самых ног Бекки, послышался крик и стук. Дверь распахнулась и увязла в снегу: на пороге стояла Салли Перкинс.
– Ага! – воскликнула она.
Маячившая в полумраке за Салли копна волос приняла очертания Лоры Добрински. Бекки зашлась надсадным кашлем.
– Господи боже, Ким. – Салли забралась на подпорную стену. – С каких это пор ты не делишься с подругами? – Она протянула руку Лоре и втащила ее наверх.
– Я вас не заметила, – сказала Ким.
– Ага, как же.
Бекки точно была под кайфом. Ей казалось, она стоит возле себя самой, не зная, куда себя деть. Она отступила на шаг, прочь от Лоры. Угодила ногой в ямку и упала навзничь в заснеженный куст. Тот подхватил ее и удержал в неустойчиво-прямом положении.
Дэвид вновь достал портсигар.
– Какой у вас с Салли острый нюх, – сказал он Лоре, – вам бы в полиции работать.
– Неправда, – возразила Лора, – я чую только классную траву.
– Значит, тебе повезло.
Он закурил второй косяк, протянул ей.
– Боже, – сказала Салли, – это что, Бекки Хильдебрандт?
– Она самая, – подтвердил Дэвид.
– Ну надо же, как пали сильные[31].
Лора выдохнула дым, повернулась к Бекки и пронзила ее свирепым взглядом.
– Бекки вся в отца, – заметила Лора, – не понимает, что ей не рады.
Бекки высвободилась из куста, отряхнула пальто. Ей почему-то казалось важным отряхнуть все до последней снежинки, принять презентабельный вид. А потом вдруг обнаружила, что ей это неинтересно.
– Привет, Салли, – сказала она. – Привет, Лора.
