Перекрестки полностью

Справа от Бекки маячил зал, исполненный глаз, и она взбежала по лестнице на чердак церкви. Дверь захлопнулась за ней, и некоторое время Бекки пыталась нашарить в темноте выключатель, но потом забыла, что хотела, вспомнила и поразилась, как можно было об этом забыть: это потому что я удолбалась. Подвывая, она бочком двинулась вперед, на ощупь, вытянув руку перед собой. Наткнулась на что-то острое, металлическое, наверное, пюпитр, но ничего не разбилось. Вдалеке мерцал синеватый свет. Она решила ориентироваться по свету, но потеряла его из виду и усомнилась в его реальности. Следующий предмет, попавшийся ей под руку, оказался прохладный, без острых краев, длинный и, судя по звуку, полый. Оканчивался предмет изогнутой трубкой с острым концом. Видимо, полая рогатая корова. И эта корова оказалась нешуточным препятствием. Целая вечность минула с тех пор, как Бекки попала на чердак, и ее вдруг осенило, что время не счислить без света. Эта мысль показалась ей откровением. Бекки решила ее запомнить, хотя уже не понимала, что это значит. Ей хотя бы запомнить фразу “время не счислить без света", а что это значит, она потом сообразит. Но перед ее мысленным взором явился образ зыбучих песков, чудовищно живой образ: песок сыпался, засасывал ее, мысли мешались, расплывались. Бекки вновь обуял ужас, она протиснулась мимо полой коровы и уже полагала себя свободной, но тут корова схватила ее сзади, зацепила рогом карман ее прекрасного мериносового пальто, и Бекки услышала, как оно трещит по шву. Черт, черт, о черт. Она споткнулась о полую зверюшку помельче, глотнула пыли и упала на четвереньки. Вновь вспыхнул синеватый свет. Он лился из-за двери, и Бекки поползла к ней.

За дверью, освещенная круглым витражным окном, обнаружилась лестница, суженная сборниками гимнов. По ней Бекки спустилась в обшитое деревянными панелями помещение за алтарем. Бекки отворила “потайную” дверцу за кафедрой и вновь пережила озарение: святилище на самом деле святая святых. Единственная теплая лампа освещала висящее латунное распятие, прочие двери заперты на замок: Бекки это знала.

Вздрогнув от облегчения, она пересекла алтарь и опустилась на переднюю скамью. На миг успокоившись, она прикрыла глаза и отдалась волнам жути, вздымавшимся в черноте ее головы. В промежутках меж волн успевала раскаяться в содеянном и пожелать, чтобы этого не было вовсе. Но волны не отступали. Они изматывали ее, и она нашла прибежище в слезах.

Пожалуйста, хватит, пожалуйста, хватит…

Она молилась, но ее никто не слышал. После очередной волны кайфа Бекки точнее сформулировала просьбу, включив в нее адресата.

Пожалуйста, Господи. Пожалуйста, хватит.

Ответа не последовало. Когда она вновь пришла в себя, поняла почему.

Прости меня, взмолилась она. Господи! Пожалуйста! Я жалею о том, что сделала. Я поступила дурно, мне не следовало так делать. Если ты мне поможешь, клянусь, такого больше не повторится. Пожалуйста, Господи. Помоги мне.

По-прежнему нет ответа.

Господи! Я люблю тебя. Я люблю тебя. Пожалуйста, смилуйся надо мной.

И когда в ее голове поднялась очередная зловещая волна, Бекки опустила взгляд и увидела под волной не черную бездну, а золотое сияние. Волна оказалась прозрачной, зло – иллюзорным. А золотистое сияние – реальным и материальным. Чем пристальнее она вглядывалась в него, тем ярче оно становилось. И Бекки осознала, что искала Бога снаружи, не понимая, что Бог внутри. Бог – воплощенная благодать, и эта благодать всегда таится в душе. Бекки ощущала это утром, когда ее переполняла любовь к миру, и потом, еще отчетливее, в доброте, проявленной Перри, в великодушии, с которым она простила его. На свете нет ничего прекраснее благодати, и в силах Бекки стремиться к ней – но до чего же скверно она вела себя! Грубила маме, жестоко обошлась с Перри, соперничала с Лорой, пожалела наследства, смеялась с Клемом над чужой верой, надменная, эгоистичная, отрицавшая Бога, скверная. Бекки судорожно всхлипнула, точно в экстазе, открыла глаза и посмотрела на распятие над алтарем.

Христос умер за ее грехи.

Сумеет ли она? Сумеет ли отринуть таившиеся в ней грехи, отринуть тщеславие и страх перед тем, что скажут люди, умалиться перед Господом? Прежде это казалось ей невозможным, тягостной обязанностью, от которой не жди пользы. И лишь теперь она поняла, что это позволит ей глубже окунуться в золотое сияние.

Она подбежала к распятию, рухнула на колени в устланном ковром алтаре, снова закрыла глаза и молитвенно сложила руки.