Мэрион лишь отмахнулась на ходу. Услышав, что дверь закрылась, достала сигареты. Один коробок спичек отсырел, вторым еще можно было пользоваться. И хотя она подозревала, что Расс ее обманул, получив неопровержимое доказательство, пришла в ярость. И обманул-то по-дурацки, как мальчишка, раскрыть такой обман – пара пустяков: вот что самое досадное. Он что, за
Домой она попала почти в половине восьмого. На дорожке ни машины, ни следов от шин. Мэрион вошла с черного хода, разулась, сняла пальто, пригладила мокрые волосы. Сахарное печенье на кухонном столе уже не манило ее, как прежде. Да и сама кухня казалась тусклой и чужой. Точно она вошла в дом, хозяин которого недавно скончался.
– Перри? – позвала она. – Бекки?
Поднялась по лестнице, вновь позвала детей. Может, мальчики ушли кататься на санках? В комнате их темно, дверь настежь. Она включила свет в их с Рассом спальне. В ногах кровати лежала записка, написанная искусной рукой Перри.
И тут она неожиданно залилась слезами, не пролитыми во время исповеди. Что бы ни значил для нее Расс (даже если бы не значил ничего), как бы худо он ни ладил с Перри, он навсегда останется тем, кого Перри называет “папой”, всегда будет его отцом. И до чего же несправедлива она к Бекки – думала, что дочь не пойдет на прием. До чего же трогательно Перри старается вести себя как взрослый, и так великодушно упомянул, что сестра ждала ее, какие милые и настоящие у нее дети, как ей повезло с ними; одно дело – сказать пышке, я-де плохой человек (в общем и целом), и совсем другое – понять, как плохо ты обошлась с детьми. Она их всех подвела. Бекки послушно ждала ее, и Перри поступил как нельзя лучше.
Мэрион неуклюже стащила с себя тренировочный костюм (взгляд туманили слезы), вытерла голову полотенцем. Она и правда плохой человек, поскольку помимо любви и раскаяния чувствует такую же сильную жалость к себе – за то, что ее вырвали из ярких воспоминаний и фантазий, – и досаду за то, что ее отвлекли от переживаний. А еще ненависть к мешковатому платью, в которое она теперь вынуждена упаковать колбасу своего тела. В ванной, расчесав волосы, она заставила себя встать на ржавые старые весы возле унитаза, дабы задать новый ориентир. В одежде – сто сорок четыре фунта. От такого впору расплакаться. И когда Мэрион вернулась на кухню за сигаретами, уже в хорошем зимнем пальто и хороших, отороченных мехом сапожках, сахарное печенье вновь поманило ее.
– Да ну? – вслух сказала она пышке в своей голове. – Неужели это настолько трудно понять, черт побери? Неужели вам никогда в жизни не было жалко себя?
Покурив на крыльце, чтобы собраться с духом, Мэрион отправилась к Хефле. Все еще мело, но холодный фронт одержал верх, и пахло Канадой. Мэрион подвела детей, и единственное, что ее утешало, – Расс подвел их еще сильнее. Еще неизвестно, кого Мэрион больше хотелось убить, мужа или стройную вдовушку, с которой он укатил в город.
Мэрион подошла к дому Хефле, когда оттуда вышли два священника в одинаковых пальто с собольими воротниками. Священников за пределами церкви она боялась еще с католических времен, и этот страх был связан с атавистическим страхом любых аномалий, даже таких мнимо-похвальных, когда некто наполовину человек, наполовину слуга Божий, давший обет безбрачия. Она топталась поодаль, пока священники садились в “форд кантри сквайр”. Новенький – и в этом ей тоже мерещилась аномалия.
С четой Хефле они были знакомы достаточно близко, поэтому Мэрион вошла без стука. Учуяв тефтели и, к счастью, табачный дым, она достала сигареты и повесила пальто в гардеробной, у лестницы в подвал. Снизу послышались голливудские скрипки и знакомый детский голос: Джадсон.
В подвале, в комнате отдыха, Джадсон лежал на диване меж двух девчонок, в чьих лицах проглядывали неудачные черты Дорис Хефле. Дети смотрели портативный телевизор: шло “Чудо на 34-й улице”. На экране Крис Крингл сидел на кровати маленькой девочки, чья мать, насколько помнила Мэрион, не видела ничего дурного в том, чтобы оставить дочь наедине со странным мужчиной и его пенисом. От крупного плана Санты у нее сжалось сердце. Не самый любимый ее фильм. Мэрион встала позади телевизора, чтобы не видеть экран.
– Привет, мам, – сказал Джадсон.
