Перекрестки полностью

Примечательно, что, когда слезы высохли, сэндвич показался ему куда соблазнительнее. И захотелось курить. Те же желания возвращались после сексуальной разрядки.

– Ты мне расскажешь, что случилось? – спросила мать. – Ты не хочешь идти в армию?

На столе лежала оставленная кем-то салфетка. Клем высморкался в нее, мать села напротив. В стакане ее бурел вермут.

– Завтра же позвоним в призывную комиссию, – предложила мать. – Скажешь им, что передумал. Никто из-за этого не перестанет тебя уважать.

– Нет. Я просто устал.

– Но это влияет на твои решения. Может, тебе отдохнуть, все-таки это глупость какая-то.

– Ничего не глупость. Это единственное, в чем я уверен.

Мать промолчала, и Клем понял, что огорчил ее. Она никогда не диктовала ему, что делать, лишь предлагала решения, надеясь, что он сочтет их разумными.

– Помнишь, что ты мне сказала? – спросил Клем. – Что секс без обязательств – это дурно?

– Что-то в этом роде, да.

– Так вот я был с девушкой. С женщиной. И это чудесная штука.

Мать распахнула глаза, точно он ткнул ее иголкой.

– Но ты была права, – продолжал Клем. – Секс без обязательств ранит чувства. Так и вышло. Я ранил ее чувства.

Отчаяние вновь поднялось в его душе, и мать взяла его за руку. Клем забрал у нее свою руку, чтобы не расплакаться.

– Мы расстались, – сказал он. – Сегодня утром. Точнее, я ушел от нее. Она не хотела расставаться.

– Ох, милый.

– Иначе было нельзя, я же бросил университет.

– Тебе не обязательно бросать университет.

– Я жестоко поступил с ней.

Отчаяние завладело им целиком. Клем силился справиться с ним, мать встала и подошла к плите. Он услышал треск, почуял дым. Клему так странно было видеть мать с сигаретой, что он позабыл отчаяние.

– Ты не хочешь выйти на крыльцо?

– Нет, – ответила мать. – Это и мой дом.

– Почему ты куришь?

– Извини. Сегодня то одно, то другое. Извини, если тебя это задевает. Мне жаль, что… как ее зовут?

– Шэрон.

Мать сделала глубокую затяжку.

– Мне трудно это понять. Если ты был с ней счастлив, зачем бросаешь университет?

– Потому что мой номер в лотерее – девятнадцать.

– Но почему именно сейчас? Почему бы не подождать еще семестр?

– Потому что я только о ней и думаю, учиться не могу. Пока я там, мне хочется только быть с ней.

– Значит… – Мать нахмурилась. – Ты бросаешь университет, чтобы сбежать от нее?

– У меня средний балл – четыре. Я не заслуживаю отсрочки.

– Нет-нет-нет. Ты ошибаешься. Ты ее любишь?

– Неважно.

– Ты ее любишь?

– Да. То есть… да. Но это уже неважно. Поздно.

Мать подошла к раковине, сунула сигарету под воду.

– Никогда не поздно, – возразила она. – Если ты любишь ее, а она любит тебя, не бросай ее. Все просто. Не беги от той, кого любишь.

– Да, но…

Мать резко развернулась. Глаза ее горели странным огнем.

– Это неправильно! Это самый дурной поступок!

Прежде Клем никогда ее не боялся. Мать и мать, милая, маленькая, вроде всегда тут, но как будто ее и нет. Испуг его лишь усилился, когда она подошла к телефону, висевшему на стене у двери столовой, сняла трубку и сунула ему под нос.

– Позвони ей.

– Мам!

– Просто позвони. Тебе станет легче. Я хочу, чтобы ты позвонил ей и извинился. Пожалуйста. Она простит тебя, вот увидишь.

Из трубки доносились медленные гудки. У матери дрожала рука.

– Шэрон у родителей? Она тоже уехала домой?

– Кажется, завтра уезжает.

– Так скажи, что ты возвращаешься и хочешь ее видеть.

Я тебя отпускаю.

– Мам, Рождество же.

– И что? Езжай, я не возражаю. Ну серьезно, неужели тебе хочется остаться? Здесь? – Рукой с телефонной трубкой мать обвела комнату. – Вот в этом!

В голосе ее сквозило такое отвращение, что Клем поразился. Но мать права. Ему и правда не хотелось оставаться, тем более после того, что сказала ему Бекки.

– Я не успею, – сказал он. – Утром она уезжает.

Трубка разразилась частыми гудками.

– Так поезжай сейчас, – ответила мать.

На вопрос, почему Перри поздно вечером очутился в бедном районе, в бесперспективной части Нью-Проспекта, где улицы жалких домишек упираются в железнодорожную насыпь, можно было ответить лишь в самом узком прагматическом смысле. Высшее “почему” требовало построения логических конструкций, бессмысленность которых теперь была очевидна. Перри шел по Терминал-стрит, снег скрипел под подошвами, и ему казалось, будто его преследует ширящийся черный кратер. И пока тот не настиг его и не поглотил, надо дойти до дома, порог которого Перри уже не надеялся переступить. Но в теперешней ситуации простительно там появиться.

Кратер разверзся после того, как Перри признался матери, что торгует наркотиками. И хотя признание было лишь стратегическим ходом, стремлением заручиться ее поддержкой против отцовского гнева, если его прегрешения выплывут на свет божий, он изготовился лить слезы, к чему с удивительным успехом прибегал в “Перекрестках”, чтобы его простили. Но мать словно и не рассердилась. Она не ругала его, даже вопросов не задавала. И когда, оставив мать с сигаретой на чердаке, Перри направился вниз, он чувствовал себя беззащитным перед обнаружившимся ментальным кратером.