– Этот джентльмен разумно рассудил, что больше не хочет ездить на “понтиаке”. – Брэдли ввел в магазин лысого толстяка, от которого пахло выпивкой. Не прошло и получаса, как он нашел покупателя, но косой дождь и брызги из-под колес вымочили его до нитки. Брэдли попросил Мэрион сделать джентльмену кофе, пока он сам (тут он подмигнул ей) побеседует с управляющим, потом попросил у нее ключи от красного двухместного “олдсмобиля” тридцать пятого года, на который джентльмен пожелал обменять с доплатой свой “понтиак”. Джентльмен, добавил Брэдли, расплатится именным чеком. Мужчины удалились на заднюю парковку, где стоял красный “олдсмобиль”. Мэрион, пожалуй, ушла бы, оставив Брэдли с покупателем, если бы Рой Коллинз не приохотил ее нарушать правила. И когда лопух на “олдсмобиле” уехал, Брэдли достал плоскую бутылку с пинтой виски и две чистые кофейные чашки. Усевшись в кресло возле стола Брэдли, нагретое жирной задницей лопуха, Мэрион заметила небольшой снимок из фотоателье – Брэдли, его жена и двое детей. Интересно, подумала Мэрион, купит ли он обещанный бифштекс или уже забыл. Она закурила очередную сигарету, отпила виски.
– Надеюсь, чек не окажется недействительным.
– Не окажется, – ответил Брэдли, – а если и окажется, я возмещу убыток. Все равно мы останемся в барыше.
– Его машина стоила больше?
– Ей всего год! Можно было бы предложить ему обменять ее без доплаты, но тогда он подумал бы: “Так, минутку…” Я назвал наобум цифру и позволил ему сторговаться за полцены.
– Так нечестно, – сказала Мэрион.
– Ничего подобного. Иметь дорогую машину приятно еще и тем, что ты знаешь: тебе это по карману.
– То есть ты сделал ему одолжение.
– Это же психология. Вся наша работа – чистая психология. Моя беда в том, что я чертовски хорошо справляюсь. Видела, как я на улице? Ты когда-нибудь видела подобное?
Она покачала головой, сделала глоток виски.
– Это своего рода мания, – продолжал Брэдли. – Я влип и не могу выбраться, потому что чертовски хорошо справляюсь. Люди понимают, что их облапошили, и все равно поддаются. Приходят сюда, торжественно поклявшись себе, что будут стоять насмерть и торговаться до последнего. Но они-то покупают машину раз в год, если не в десять лет, или вообще еще ни разу не покупали,
Мэрион поставила чашку на его стол, решив, что больше пить не будет. Она подумывала, не напомнить ли ему о бифштексе или пойти домой и лечь спать голодной, но из Брэдли потоком лились слова. Он говорил, что в колледже, в Мичигане, писал пьесы, публиковал стихи в студенческом журнале, потом перебрался в Лос-Анджелес, надеялся стать киносценаристом. Тогда его душа была жива, но потом он встретил девушку, у которой были другие мечты, и пошло-поехало: теперь он обычный представитель треклятого среднего класса и зарабатывает на жизнь тем, что облапошивает людей. Ночью к нему приходят идеи, замыслы сценариев – например, во время гражданской войны в Испании дочь тамошнего гитлеровского посла тайно влюбляется в разведчика-республиканца, его жена и дети в заложниках у фашистов, он просит дочь посла помочь им бежать из Испании, а она не знает, то ли он правда ее любит, то ли использует, чтобы спасти жизнь близким, – у Брэдли миллион идей, но когда над ними работать? В конце дня его душа уже ничего не чувствует. Единственная оставшаяся в нем крупица порядочности, единственное, из-за чего он не считает себя худшим человеком на свете, – любовь к сыновьям. Да, они обуза, да, из-за них утекают его творческие силы, но ответственность – единственное, что уберегает его от вечных мук. Понимает ли Мэрион, что он говорит? Он не пожертвует детьми. Он не пожертвует браком. Он никогда не уйдет от Изабеллы.
Страх Мэрион усилился.
– Твою жену зовут Изабелла?
Женщина с фотокарточки действительно походила на Изабеллу Уошберн. Правда, старше и толще, но такие же светлые волосы и остренький носик. Мэрион посмотрела на фотографию, Брэдли встал, обошел вокруг стола, присел перед нею.
– Сколько же души в твоих глазах, – произнес он. – Твоя душа такая живая, я вижу тебя, и мне кажется, я умираю. Я… Боже! Ты понимаешь ли, сколько в тебе души? Я смотрю на тебя и думаю, что умру, если ты не будешь моею, но я понимаю, что ты не можешь быть моею… потому что… или если. Потому что. Если. Ты понимаешь, что я говорю?
Страх ее было не заглушить никаким виски, но она допила оставшееся в чашке. С улицы их было не видно: стоящие в магазине блестящие образцы загораживали обзор, однако с определенного ракурса в свете магазинных огней прохожие могли заметить сидящего у ее ног Брэдли.
– Скажи что-нибудь, – прошептал он. – Хоть что-нибудь.
– По-моему, мне пора домой.
– Хорошо.
– И еще я, пожалуй, поищу другую работу.
