В Брэдли были черты всех этих мужчин. Минимум две незамужние девушки в “Лернере” были красивее Мэрион, а Энн так же любила читать, как она: значит, его привлекло в ней что-то другое. Он почуял в ней помешательство раньше ее самой. Мэрион не сознавала, что в новом своем состоянии стала еще более, а не менее привлекательной для Брэдли. Тридцать первого января (еще одна роковая дата) она вернулась с затянувшегося дневного перерыва на посещение уборной и обнаружила у себя на столе конверт, на котором было напечатано ее имя. Брэдли был на парковке с клиентом, рядовые продавцы, приникнув к окнам, наблюдали, как их жизнь катится в тартарары. Мэрион подумала, что это извещение об увольнении, и открыла конверт, чтобы убедиться. Но увидела стихотворение, напечатанное на машинке; ей бы выбросить его в мусорную корзину или хотя бы дождаться вечера и уж тогда прочитать. Вместо этого она вернулась в туалет и заперлась в кабинке.
СОНЕТ ДЛЯ МЭРИОН
Сидя в кабинке, она вчитывалась в эти строки, силясь понять хоть что-то кроме того бесспорного факта, что это стихотворение, – силясь понять, что он имел в виду. Слово “способность” показалось ей лишенным смысла. Она едва способна говорить! Ей не приходило в голову, что Брэдли мог всего-навсего неудачно выбрать слово. Быть может, он хотел сказать, что она способна его спасти, подумала Мэрион: что если в торговом зале магазина в ней все же разглядели актрису, и разглядел тот, кому достанет таланта исполнить свою мечту стать голливудским сценаристом, мечту, которую его брак задушил, а она, Мэрион, способна воскресить и добавить к ней собственную. Не об этом ли стихотворение? О мечтах настолько живых, что они сбываются?
В зал она вернулась окрыленной, ощущая в себе вдруг проклюнувшиеся способности, но, к своей досаде, обнаружила, что не понимает ни слова из сказанного управляющим. Теперь ее мысли путались не от стыда, а от окрыленности, но Мэрион по-прежнему не сознавала главного: есть что-то нездоровое в том, что ее мысли так легко путаются. Брэдли с клиентом вернулись в зал, и ее влекло к нему, точно заряженную иглу к мощному магнитному полю. Стоило ей повернуться к нему, как поле ее отталкивало – и притягивало, едва она отворачивалась.
Вечером перед закрытием поле приблизилось к ее столу.
– Какой же я идиот, – сказало оно.
Управляющий, мистер Питерс, стоял рядом и мог их слышать. Брэдли боком уселся на ее стол.
– На прошлой неделе я обещал вам бифштекс на косточке, – продолжал он. – Вы, наверное, думаете: ну да, пообещал и забыл, что взять с продавца.
– Мне не нужен бифштекс, – сумела произнести Мэрион.
– Извини, куколка, я человек слова. Если, конечно, вам никуда не надо? – Он поступил умно, что подошел к ней при мистере Питерсе: тот был старше и не видел в ней сексуальный объект. – Если не возражаете, мы пойдем в “Дино”. – Брэдли повернулся к мистеру Питерсу. – Что скажете, Джордж? В “Дино” на бифштекс?
– Если вас не смущает шум, – откликнулся мистер Питерс.
Дождь лил стеной, парковка превратилась в неглубокое озерцо с ручейками, рябыми от магазинных огней, и порогами у ливневых стоков. Мэрион села с Брэдли в его темный “ласалль”, стоящий капотом к ограде в неосвещенном углу парковки, дождь воинственно гремел по крыше. Мэрион мысленно репетировала фразу
Брэдли спросил, прочитала ли она стихотворение. Она кивнула.
– Сонет – форма мудреная, – сказал он, – если строго соблюдать рифму и метр. В былые времена порядок слов был не настолько строгим, ну, знаешь, “во мне ты зришь, где стихла птичья трель”[22], но кто сейчас так говорит? Сейчас, наверное, и “во мне ты зришь” уже никто не скажет.
– Хорошее стихотворение, – ответила Мэрион.
– Тебе понравилось?
Она снова кивнула.
– Ты позволишь мне угостить тебя ужином?
– Вообще-то я не… вообще-то не я… не голодна.
– Гм.
– Может, просто отвезешь меня домой?
Дождь усилился, а потом вдруг перестал, точно машина въехала под мост. Брэдли подался к Мэрион, но она отпрянула от магнетизма.
– Это нехорошо, – произнесла она, когда к ней вернулся голос. – Это нечестно.
