– Не знаю. Мне что-то такое послышалось в вашем голосе. И я вспомнила, что мне уже доводилось слышать нечто подобное, и вот мне послышалось снова, причем ясно. Я не лучший в мире психиатр. И кстати, да будет вам известно, “Просто сказки” не вызывают у меня доверия. Я не верю, что существует универсальный ответ на любой вопрос. Но мне доводилось слышать такие интонации у пациентов, и каждый раз оказывалось, что все эти пациенты пережили травму определенного рода.
Пышка не знала пощады.
– Мой отец покончил с собой, – ответила Мэрион. – Мать меня никогда не любила. Я сошла с ума. Разве этого мало?
– Вовсе нет, – заверила София. – И это я тоже слышу в вашем голосе. Но это в вас говорит боль. Это в вас говорит несчастное детство, его последствия и попытки все исправить, наладить жизнь, разобраться в путанице в голове. Это в вас говорит победитель. Я же слышу что-то еще – возможно, я ошибаюсь. Потому и спрашиваю.
Мэрион посмотрела на свои часы. Второй их час истек две минуты назад. Она поспешно встала, точно этот кабинетик был комнатой в том красном бунгало, взяла с вешалки пальто. Продела руки в рукава. Она еще успеет добежать до дома, порыться в ящике с чулками и купить Перри подарок получше. Двадцать пять лет она верила, что жизнь с Рассом – дар милосердного Бога, дар, который она заслужила многолетней молитвой и покаянием, жизнь, которую она заслужила тем, что день за днем укрощает свои дурные порывы и держит язык за зубами. Правда, последнее время она ненавидела Расса так же сильно, как когда-то любила, и ради него нет смысла притворяться. Но Перри она любит больше прежнего. И вот, тридцать лет спустя, Господь карает Мэрион его страданием, вина за которое лежит на ее предках.
– Я вас не гоню, – сказала пышка за ее спиною. – Мы с Костой пробудем здесь до пяти.
Мэрион взялась за ручку двери. В этом кабинете не было Бога, а она знала, чего Он от нее хочет. Дабы искупить свои грехи, она должна целиком посвятить себя Перри. И все же, если она вот так уйдет, придется оставить всякую надежду на выздоровление.
– Расскажите мне о Санте, – попросила София.
– А вот и Перри. – Фрэнсис Котрелл помахала рукой. – Легок на помине.
Не прошло и двадцати секунд, как они с Фрэнсис уехали незамеченными с парковки Первой реформатской, и, увидев на углу Мейпл-авеню соломенно-желтые локоны своего сына, Расс не сдержался бы и миновал бы знак “Стоп” без остановки, но ровно напротив располагался полицейский участок. Расс затормозил, заставил себя обернуться и посмотреть, куда махала Фрэнсис, чтобы не показалось, будто он в чем-то виноват. На тротуаре стоял всевидящий Перри с полиэтиленовым пакетом в руках. Расс встретился с ним глазами и в следующий миг что есть мочи нажал на газ.
Легок на помине?
– Неординарный ребенок, – сказала Фрэнсис. – Ларри в него просто влюблен.
Они выехали с Мейпл на Пирсиг-авеню: здесь уже можно было смело превысить скорость. Если бы Перри стоял не под знаком “Стоп”, а в любом другом месте, он нипочем не заметил бы, что Фрэнсис – единственная пассажирка Расса. Теперь оставалось только надеяться, что Перри забудет об этом – но вряд ли.
– Можно нескромный вопрос? – сказала Фрэнсис.
Расс чуть отпустил педаль газа.
– М-мм?
– Раз уж ты сегодня целиком в моем распоряжении, значит, все, что я скажу, останется между нами, как на психологической консультации? Пусть мы и не у тебя в кабинете?
– Разумеется, – заверил Расс.
Едва усевшись в машину, Фрэнсис принялась ерзать и подпрыгивать на сиденье. И сейчас почти касалась левой ступней его ноги.
– Я вот что хотела спросить, – проговорила она, – как ты считаешь, в каком возрасте детям можно пробовать марихуану?
– Моим детям?
– Да, и детям вообще. Когда еще рано, а когда уже можно?
– Марихуана – это незаконно. Ни один родитель не захочет, чтобы его ребенок нарушил закон.
Фрэнсис рассмеялась.
– Ты правда такой приличный и старомодный?
Дубленка, которую он надел – дубленка, которую она похвалила, – не была старомодной. Пластинки с блюзом, которые он принес для нее и оставил в своем кабинете, не были старомодными. И мысли его о Фрэнсис приличными не назовешь.
– Не то чтобы я осуждал любое нарушение закона, – уточнил Расс. – В конце концов, закон нарушали и Ганди, и Даниэль Эллсберг[24]. Я не верю в то, что законы священны. Но я не считаю, что тот, кто нарушает закон, принимая наркотики, преследует сколь-нибудь значимую цель.
– Ух ты! Ну ладно.
Он слышал, что она улыбается, но его уязвила несправедливость ее слов, противопоставление модного и старомодного.
– Нет ничего плохого в том, чтобы быть старомодным, – поправилась она. – По-моему, это даже мило. То есть, насколько я понимаю, ты сам никогда не пробовал травку?
– Э-э, нет. А ты?
– Пока нет.
В голосе ее слышался задор. Расс оторвал взгляд от дороги и увидел, что Фрэнсис наблюдает за его реакцией. Она казалась такой оживленной, такой довольной, точно ей не терпелось начать игру. Он тоже был не прочь поиграть, но только не во флирт. В этом он не силен.
– Ты спрашивала о своем сыне? – уточнил Расс.
– И о моем, и о твоем.
– О
– Да.
