– Вчера вечером, – ответила Мэрион. – Ему пришлось нелегко, но, судя по тому, что он признался мне во всем, думаю, ему уже легче. Для меня это дело прошлое.
– Он нарушил закон. Ему нужно показать, что каждый проступок имеет последствия.
– Ты хочешь его наказать?
– Да.
– По-моему, зря.
– Мне все равно, что ты думаешь. Мы выступим единым фронтом.
– Единым фронтом? Шутишь?
Ее хладнокровие было страшнее холодности. Расса так и подмывало нарушить его, схватить ее, навязать свою волю. Вчерашняя ссора открыла источник ярости, о котором он понятия не имел.
Мэрион завернула в бумагу коробку с рубашкой.
– У тебя ко мне что-то еще, дорогой?
Ненависть сковала его язык. Расс вернулся на второй этаж, услышал за дверью комнаты голоса Перри и Джадсона. Всего половина восьмого, странно, что Перри проснулся в такую рань. Расса смущало, что его девятилетний сын, с которым у него отношения полуформальные, но теплые, как с давним соседом, делит комнату с наркоторговцем. В данном случае он как отец девятилетнего мальчика предстает не в лучшем свете. Но когда часом позже, направив свою ярость на расчистку подъездной дорожки, Расс увидел, как Перри и Джадсон выходят с санками из дома, Перри искрился таким детским весельем, что Рассу не хватило духу уличить его в содеянном. В конце концов, сегодня канун Рождества.
Вечером за ужином (по традиции – спагетти и тефтели) Перри был само обаяние, и с Бекки они общались не так, как прежде. Куда девалась его снисходительность, ее оборонительный тон? Мэрион не глядела на Расса и за весь вечер съела несколько макаронин и ложку салата. А когда она поддела Бекки из-за Таннера Эванса, пришлось Джадсону объяснить Рассу, что у Бекки появился
Расс резко поднялся из-за стола и сообщил, что должен срочно позвонить прихожанке. Он направился прочь из кухни, и за спиной его раздался веселый голос Мэрион:
– Поздравь ее от меня с Рождеством.
Третий этаж пах ее тревогой. На подоконнике в кладовой стояла пепельница, полная окурков, и Расса это даже не смутило. Каким-то образом пепельница подтверждала разрешение, данное ему Мэрион. Пользуясь этим разрешением, он снял трубку в кабинете.
Фрэнсис пропустила мимо ушей его извинение за то, что звонит ей в праздник – он же ее пастор! Расс рассчитывал подождать, чтобы она сама спросила, помирился ли он с Эмброузом и поедет ли в Аризону, но не утерпел и сразу ей все выложил.
– Ура-ура, – откликнулась Фрэнсис. – Так и знала, что я права.
– И насчет Перри ты тоже оказалась права. Он действительно продавал марихуану.
– Ну разумеется, я оказалась права. Разве бывало иначе?
– Я бы хотел с тобой посоветоваться кое о чем. Ты… э-э… одна?
– Почти. Родня приехала на ужин.
– Извини, что побеспокоил.
– Я как раз убирала со стола. Если могу чем-то помочь – говори.
Двумя этажами ниже послышался всплеск семейного хохота, в котором громче всего звучало веселое арпеджио Перри. Быть может, подумал Расс, через год мне уже не придется звонить Фрэнсис, я буду сидеть за рождественским ужином с ней и ее родней.
– Дело вот в чем, – сказал он. – Похоже, Перри взялся за ум. Я бы мог спустить все на тормозах, но, по-моему, необходимо как-то его наказать.
– Ты спрашиваешь не того человека. Ты же помнишь, что лежит у меня в комоде.
– Помню. И это – я имею в виду этот эксперимент, о котором мы говорили, – все усложняет. Не могу же я наказать Перри, а сам… ну, ты понимаешь. Это было бы лицемерием.
– Тогда не делай этой второй вещи. Чего проще.
– Но я хочу. Я хочу сделать это вместе с тобой.
– Ух ты, ну ладно. Мне пора.
– Только ответь по-быстрому, не передумала ли ты.
– Я кладу трубку.
– Фрэнсис…
– Я не отказываюсь. Но мне надо подумать.
– Ты сама это предложила!
– М-мм, не совсем. Попробовать вдвоем – твоя идея.
Он не мог желать намека яснее, что его желания ей известны. Беседа с сексуальным подтекстом во время семейного праздника в доме, который отвела ему церковь, вызвала у него одновременно стыд и восторг.
– Ладно, – сказала Фрэнсис, – счастливого Рождества. Увидимся в воскресенье в церкви.
– Ты не придешь на полуночную службу?
– Нет. Но ваше желание принято к сведению, преподобный Хильдебрандт.
