Рассу было семнадцать, когда Америка вступила во Вторую мировую войну. Ему пришлось бы раньше подать заявление об отказе от службы в соответствии с религиозными убеждениями, если бы глава местной призывной комиссии не вырос на ферме по соседству с Нидермайерами. Кэл Сэнборн восхищался меннонитами и старался по возможности уберечь их сыновей. Расса призвали одним из последних, в 1944 году, к тому времени он отучился пять семестров в колледже Гошен. И успел пережить первый кризис веры – не в Иисуса Христа, а в родителей.
В Гошене ему нравилось, но сдружился он разве что с сыном пастора. Высоченный, нескладный, серьезный, в отца, в обществе более спортивных мирских парней Расс чувствовал неловкость, особенно когда разговор заходил о девушках. Отец предупреждал его, что в колледже будут девушки и что негоже их избегать, но Расс, глядя на девушек, каждый раз вспоминал мать. Даже улыбка в ответ на приветливую девичью улыбку казалась ему оскорблением той, кого он любил и чтил больше всех: его мутило от этого. Чтобы справиться с собой, он гулял на природе неподалеку от колледжа, проходил по пять-десять миль, дабы изнурить тело и открыть душу благодати.
В третьем семестре Расс изучал историю Европы и с интересом слушал рассуждения Клемента о войне (дед следил за происходящим в мире). Нигде так не ощущался дух Рождества, как в кузнице с ее мехами и пузатым горном. Каждый инструмент был знаком Рассу, пробуждал воспоминания о проведенных здесь днях, казавшихся медленнее и глубже от невысказанной любви. Каждый год на Рождество в кузнице объявлялся новый инструмент – подарок Рассу: молот, лучковая пила, перфоратор, набор резцов. Он упрекал себя за то, что редко пользуется инструментами, но Клемент заверял, что однажды они пригодятся. Опыт благодати, который довелось пережить Рассу, казалось, сулит ему будущее пастора, по примеру отца, а тот умел обращаться разве что с канцелярским ножом, но Расс надеялся, что, когда остепенится и у него появится жена, а там и дети, возможно, он обзаведется и собственной причудой – в свободное время займется столярным ремеслом.
На Рождество Лессер-Хеброн завалило снегом. Расс приехал домой, отец отвел его в гостиную, закрыл дверь и сообщил, что Опа Клемент не придет на праздничный ужин, и Рассу к нему тоже нельзя.
– Клемент пьяница и распутник, – пояснил отец. – Мы решили прервать с ним общение до той поры, пока он не раскается.
Расс очень расстроился, пошел к матери за более подробным объяснением и дозволением встретиться с дедом. Объяснение он получил (Опа Клемент связался с незамужней учительницей от силы лет тридцати, а когда братья явились его вразумлять, пил виски), а дозволение – нет. И хотя в их общине не принято изгонять братьев, пояснила мать, требования к семье пастора строже, в том числе и к Рассу.
– Но это же Опа. Не могу же я приехать на Рождество домой и не повидаться с Опой.
– Мы молимся о его раскаянии, – невозмутимо ответила мать. – Тогда мы снова сможем с ним общаться.
Ее хладнокровие доказывало, что главное в ее жизни – Христос, а все остальное вторично. Заповедь чтить родителей происходит из Ветхого завета. Новый завет призывает стократно возрадоваться исправлению грешника, однако от грешника сперва требуется раскаяться. Даже глаз свой следует вырвать, если он соблазняет тебя[46], что уж говорить о вводящем в соблазн родителе. Мать была нисколько не радикальнее Евангелия.
Рождественским утром Расс обнаружил на припорошенном снегом крыльце их дома дубовый сундучок размером с младенческий гробик. Гладко оструганные пахучие доски, латунные детали с ручной гравировкой. В сундучке лежала записка.
Расс прослезился, занес сундучок в дом. А когда отец тем же утром, только позднее, велел ему взять топор и разнести сундучок в щепу, прослезился еще раз.
– Нет, – воспротивился Расс. – Это расточительство. Он кому-нибудь пригодится.
– Ты сделаешь, как я сказал, – отрезал отец. – И я хочу, чтобы ты смотрел в огонь и видел, как он горит.
– Вряд ли это необходимо, – кротко вмешалась мать. – Давай просто пока его уберем. Быть может, отец раскается.
– Не раскается, – ответил отец. – Ни в чем нельзя быть уверенным, но я знаю его мысли лучше, чем ты. Рассел сделает, как я сказал.
– Нет, – повторил Расс.
– Не перечь мне. Неси топор.
Расс надел пальто, взял дедов подарок, точно решился исполнить волю отца, и понес сундучок по улицам Лессер-Хеброна. И не стыдился своего ослушания: он ведь любит деда, а любовь – суть Евангелия. Расс не сомневался, что родители заблуждаются.
Кузня была заперта, из трубы камина в задних комнатах нижнего этажа шел дым. Расс не так опасался гнева отца, как застать деда с блудницей, но Клемент сидел один на маленькой кухне, на плите кипел кофе. Дед стал другим человеком: свежепостриженный, выбритый, с чистыми ногтями. Расс объяснил, что случилось.
