Два раза в месяц по пятницам многие сотрудники лагеря во главе с самим Джорджем Джинчи вечером рассаживались по машинам и ехали во Флагстафф в кино. В первый раз, когда Расс присоединился к ним (после поездки на плоскогорье, где он усомнился в религии), он, точно завороженный, смотрел на мир, окно в который открыл перед ним кинематограф, и с тех пор не пропускал ни единого сеанса. В апреле, когда в очередную пятницу они с сослуживцами строем вошли в “Орфеум”, на последнем ряду, как они втайне сговорились, его дожидалась крохотная фигурка в зеленом пальто.
Чуть погодя, почти сразу же после того, как в зале погасли огни, в его мозолистую ладонь скользнули мягкие пальцы. Держать женщину за руку оказалось так увлекательно, важно и ново, что Расс не соображал, о чем кричат на экране “три балбеса”[53] из первой короткометражки. Мэрион, похоже, ничуть не волновалась и от души хохотала, когда актеры выкручивали друг другу уши или падали со стремянки, Рассу же сцены насилия резали глаза, оскверняли общение с нею.
Когда началась полнометражная картина, что-то о Шерлоке Холмсе, Мэрион потеряла интерес к происходящему на экране и опустила голову на плечо Расса. Она положила руку ему на грудь, приникла к нему, Бэзил Рэтбоун[54] с пенковой трубкой в руке говорил что-то непонятное. Расс старался не дышать, чтобы не спугнуть ее, но она пошевелилась снова. Мэрион взяла его за шею, повернула его лицо к себе. В мерцающем свете проступили губы. Ах, какие же они мягкие. Интимность поцелуя взволновала Расса, как смертного – присутствие вечности. Он отвернулся, но она вновь повернула его к себе. Наконец он сообразил. Они пришли сюда вовсе не смотреть кино. Они пришли сюда целоваться, целоваться, целоваться.
Когда по экрану побежали титры, она молча встала и вышла из зала. Включившийся верхний свет осиял совершенно переменившийся мир – от слияния губ тот стал просторнее, ярче. Рассу казалось, будто все на него смотрят, хотя он надеялся, что это не так; он юркнул в толпу сослуживцев, выходящих из зала. Мэрион в фойе не было, зато там был Джордж Джинчи.
– Ты не перестаешь меня удивлять, – сказал он.
– Сэр?
– Я-то думал, ты богобоязненный сельский парнишка. Такой чистый душою, аж скрипит.
– Я чем-то провинился?
– Передо мной – точно нет.
В следующие недели Мэрион провела его вверх по длинной извилистой лестнице, и подъем внушал ему страх, но как же приятно было медлить на каждой ступеньке: первое
Сквозь прозрачную занавеску Расс видел мастерскую ее дяди.
– Ничего, что мы здесь? – спросил Расс. – Будет неловко, если кто-то…
– Антонио уехал в Финикс, а Джимми мне не сторож. Да и нет у нас места лучше.
– Все равно неловко получится.
– Ты боишься меня, милый? Мне кажется, ты боишься.
– Нет. Я тебя не боюсь. Но…
– Я утром проснулась и поняла: это должно случиться сегодня. Доверься мне. Я тоже боюсь, но… я правда считаю, что сам Бог хочет, чтобы это случилось сегодня.
Расс подумал, что Бог – в сумрачном свете снаружи, а не внутри ее комнаты. Где-то на лестнице, поднимаясь к этой минуте, он потерял ощущение важности хранить невинность до брака.
– Сегодня хорошо еще вот почему, – сказала она. – Сегодня безопасный день.
– Джимми нет дома?
– Нет, он в мастерской. Я имела в виду, что я не могу забеременеть.
Ему не нравилось, что он вечно отстает, вечно не поспевает за скоростью ее мыслей, но он любил Мэрион. Сказать, что он думал о ней день и ночь, было бы неточно – он не то чтобы думал о ней, она заполняла его, заполняла собой непрестанно: должно быть, так истинно верующего, кого-нибудь из навахо с месы, переполняет Господь. Мэрион права: если не сегодня, в ее комнате, то когда и где? Ему все время хотелось прикасаться к ней, но теперь одних прикосновений было мало. Тело подсказывало ему, пусть и беззвучно, но так настойчиво, что он услышал его, что напряжение ее присутствия, которое он ощущает в себе, можно облегчить, разрядившись в нее.
Что он и сделал. В сером свете, на ее кровати, застеленной стеганым покрывалом. Разрядка наступила стремительно, удручающе внезапно и оказалась на удивление не настолько приятной, как его одинокие копошения. Дело, не менее важное в его жизни, чем крещение, длилось едва ли дольше. Расс устыдился, что это дело кажется ему столь незначительным, устыдился себя самого. Он сложен настолько же неловко, насколько она – идеально, он досадно-костляв, она мягка, и его унылая землистая бледность так отличается от ее сливочно-белой кожи. Он не верил своим глазам: она улыбается ему, она смотрит на него с приязнью.
