Кроме Расса, никто его не видел. Группа веселилась вовсю, кидалась репой. Рассу пришлось притворяться, что он удивлен, когда после ужина он привел группу к школе и обнаружил, что дверь, которую он лично запер на висячий замок, распахнута настежь. Дверную раму разнесли в щепки, засов болтался на замке.
– Ого, – за всех сказал Дэвид Гойя.
В блуждающих лучах фонарей ребята молча зашли внутрь и обследовали комнату, в которой спали. Содержимое сумок и чемоданов валялось на полу, спальные мешки разбросали, флакон талька разбили о стену, но дорогой фотоаппарат Бобби Джетта лежал там, где его оставили. Фрэнсис взяла Расса за руку. Он чувствовал на себе ее взгляд, но ему не хотелось ни на кого смотреть. В случившемся явно была его вина.
– Где моя гитара? – спросила Дарси Мэнделл.
– У тебя пропала гитара? – сдавленным голосом уточнил Расс.
– Ага.
– И у меня, – крикнула девушка с другого конца комнаты. – Ее нигде нет. Они сперли мой “Мартин”!
Услышав в голосе девушки истерические нотки, Расс отодвинулся от Фрэнсис и произнес:
– Ладно, э-э… послушайте меня. Это, конечно, неприятно, но мы должны сохранять спокойствие. Давайте зажжем лампы и внимательно проверим, все ли на месте. Если что-то сломано или пропало, обязательно скажите мне об этом.
– Моя гитара пропала, – сухо сообщила Дарси Мэнделл.
– Да, итак, пропали две гитары, но давайте посмотрим, цело ли остальное. Люди здесь бедные, такое порой случается. Главное – что мы вместе, мы группа. И пока мы вместе, мы в безопасности.
– Я не чувствую себя в безопасности, – возразила Дарси, – хоть мы и вместе.
– Давайте наведем порядок и посмотрим, что и как.
Не в силах поднять глаза на Фрэнсис, он зажег две лампы и проверил свои вещи. Он не чувствовал злости, но с трудом сдерживал слезы. Печалило его все – трудная жизнь в резервации, обиды и страхи сорока хороших ребят, культурная и экономическая пропасть между Нью-Проспектом и Китсилли – но особенно собственное тщеславие. Он воображал себя другом навахо и примирителем сторон, воображал, будто знает лучше, чем те, кто отговаривал его сюда ехать. Он с болью догадывался, что думает о нем Господь.
Оказалось, что украдены только две гитары. Но куда страшнее было то, что на их территорию вторглись чужие и что из-за агрессии Клайда меж участниками группы ощущался холодок. Когда община собралась вокруг свечи, контраст с прошлым вечером оказался разительным. Почти на всех лицах читалось уныние или страх.
– Вот мы и столкнулись с первой трудностью, – сказал Расс. – Трудность может сплотить группу, но мне нужно, чтобы сегодня высказались все без исключения. Пойдем по кругу, послушаем, что чувствует каждый из вас. Что касается меня, я очень расстроился – и из-за нас, и из-за тех, кто к нам вторгся. Возможно, мы решим, что оставаться тут нельзя, но я бы предпочел проявить выдержку и разобраться с проблемой, а не бежать от нее. В практическом смысле теперь в здании школы должен круглые сутки находиться хотя бы один наставник, завтра утром я этим займусь. И попытаюсь вернуть гитары Дарси и Кэти.
– Может, просто обратимся в полицию? – грубо проговорил Тед Джерниган.
– Мы можем сообщить о случившемся в полицию племени, но я бы хотел понять, почему это произошло. Давайте сперва послушаем, посмотрим, чего удастся добиться, а там уж решим, обращаться в полицию или нет.
Потребовался почти час, чтобы высказались все сидящие в кругу, а Расс все-таки не Эмброуз. Он с трудом терпел преувеличенную чувствительность подростков, которых “Перекрестки” поощряли расчесывать эмоциональные царапины до размеров глубоких ран, требующих неотложного лечения. Он и сам расстроился, но у него были на то основания: он допустил ошибку, и хотя он просил высказаться всех, потому что так было принято в “Перекрестках”, его раздражали разглагольствования о двух украденных гитарах (при том что родители запросто купят им новые), когда вокруг невыдуманная социальная несправедливость и невыдуманные страдания. Дарси и Кэти сочувствовали так же бурно, как Элис Рэймонд, когда у той умерла мать. Из всех чувств, в которых участники группы признались в кругу у свечи, Расс разделял одно-единственное – досаду, что ребятам нельзя пообщаться с навахо. Он тоже досадовал на этот запрет.
В конце группа проголосовала за то, чтобы остаться еще хотя бы на день. Все наставники, кроме Теда Джернигана, предпочли остаться. Пока группа в унынии укладывалась спать, Расс вышел посмотреть на небо. Он надеялся ощутить связь с Богом, но дверь отворилась. Фрэнсис последовала за ним.
– По-моему, ты все сделал правильно, – сказала она.
– Детей жалко, особенно десятиклассников. Они тут впервые.
– Они тебя уважают, я же вижу. Не знаю, почему ты так уверен, что не умеешь ладить с молодежью.
Его глаза наполнились благодарностью.
– Теперь
