Он со вздохом поднялся и пошел на кухню. У нее больше не было причин голодать, но сигареты стали частью ее независимости. Брэдли вернулся с желтой керамической пепельницей. С надписью “ЛЕРНЕР МОТОРС”.
Она улыбнулась.
– Что сталось с Лернером?
– После войны он все распродал. Автомобильные магазины перебрались в другое место, а кузовные работы никому не были нужны. Гарри на них в основном и зарабатывал.
Она постучала сигаретой о пепельницу.
– Этот пепел я посвящаю памяти Гарри.
Печаль еще больше старила Брэдли. Стоило им заговорить о чем угодно, кроме них двоих, как сразу становилось ясно – и всегда было ясно, – что они не подходят друг другу. Самое важное и лучшее в Мэрион он так и не понял. Обратное, пожалуй, тоже верно. В Лос-Анджелесе она была слишком поглощена переживаниями и не знала, что такое любовь. Настоящая любовь пришла позже, в Аризоне, и ее вдруг пронзила тоска по Нью-Проспекту. По их милому скрипучему дому. По нарциссам во дворе, по тому, как после Бекки в ванной всегда парилка, по тому, как Расс начищает ботинки перед похоронами. Она не жалела, что постарела на тридцать лет. И не жалела, что с таким трудом доехала до Брэдли, потому что наградой ей стало ясное осознание: образ жизни ей послал Бог. Он послал ей четырех детей, роль, в которой она поднаторела, мужа, разделяющего ее веру. А с Брэдли они только трахались.
Она затушила сигарету, попробовала салат. Брэдли тоже взял вилку.
И лишь когда она уходила, полтора часа спустя, что-то могло случиться. Она показала ему фотографии, заметила, как внимательно он рассматривает недавний школьный снимок Бекки, и с трудом досмотрела его бесконечные фотографии. Лучше бы она еще час провела в саду, чем хотя бы минуту смотреть на фотографию его внука; тоска ее была настолько агрессивной, что граничила с ненавистью. Но она играла роль жены священника, очарованной отпрыском Брэдли, и больше не говорила ничего, что могло бы вызвать у него раздражение.
Когда она уже стояла в дверях, он попытался оживить ее интерес. В ответ на ее небрежное прощальное объятие он схватил ее за задницу и прижал к себе.
– Брэдли.
– Поцелуй меня, пожалуйста.
Она клюнула его в щеку, и он облапил ее. Точно слепой, шарил руками по ее телу, тыкался губами в шею, сжимал грудь, и тогда она уверилась в том, что знала и так. Она почувствовала себя не желанной, а невидимой. Погладила Брэдли по голове и сказала, что ей пора возвращаться к Джадсону.
– Ты не можешь задержаться еще на часок?
– Нет.
Это была неправда. Она предупредила Антонио, что, возможно, вернется поздно. Брэдли сжал ее голову, попытался поймать ее взгляд.
– Я не сумел тебя забыть, – признался он. – Даже когда ты сошла с ума, я помнил о тебе.
– Ну, сейчас-то уж что.
– Зачем ты мне написала? Зачем приехала?
– Наверное… – Она рассмеялась. Все заливал свет. Мир был полон света. – Наверное, мне хотелось наконец обо всем забыть. Я не понимала, что делаю. Это придумал Бог, а не я.
При слове “Бог” Брэдли выпустил ее. Провел рукой по тому, что осталось от его волос.
– Извини, – добавила Мэрион.
– Не то чтобы… на работе у меня есть чудесная подружка. Лучше, чем я заслуживаю.
– А.
– Но… она не ты.
– Ну, никто не я, кроме меня.
– Ее родители японцы. Она ведет наши счета.
– Спасибо, что сказал. – Она взяла сумочку, защелкнула замок. – А то я боялась, у тебя никого нет.
Уйти из его дома, не сдавшись, купаться в Господней похвале и впервые в жизни понимать, что заслужила ее, неизмеримо приятнее, чем сдаться. Радость окрыляла: Мэрион буквально летела к машине. Она помнила эту радость. Похожее чувство охватило ее тридцать лет назад, возле “Карпентере”, когда Брэдли положил конец их роману. Правда, тогда эта радость лишь усугубила ее одержимость, перетекла в безумие, в сотворенного и уничтоженного ребенка. Но сегодня конец положила она. И радость эта от Бога; Мэрион не сомневалась, что Он ее бережет.
Она обещала себе сигарету, чтобы пережить внуков, однако теперь ощущала, что ей совершенно незачем курить. Бог брал и брал, но Он же давал и давал. Освободившись от призрака Брэдли, освободившись от болезненной потребности голодать, она освободится и от сигарет. Радость ее длилась, пока, проехав центр, Мэрион не встала в пробку на шоссе. Ей хотелось пораньше вернуться в Пасадену, чтобы поплавать перед ужином, окунуться в воду, и пробка ее разъярила. Оказалось, что ей все-таки нужно покурить. И еще ее донимал зуд. Покосившись на стоящую слева машину, Мэрион сунула руку в промежность. Поразительно, что приставания Брэдли, которые она встретила с таким равнодушием, теперь настолько ее возбуждали. Может, не так уж и дурно было бы дать ему то, чего он добивался? Ради своих половых органов, которые три месяца, пока она мечтала о Брэдли, воспламенялись и терпели танталовы муки, она уже жалела, что отказала ему. Из окна водителя стоящей впереди машины тянулся табачный дым. Она опустила стекло, ткнула в прикуриватель на приборной панели.
