Душевная болезнь вкупе с туманом секонала уберегла ее, и те одиннадцать дней в красном доме Мэрион почти не запомнила. Она помнила, как прислушивалась к шагам за дверью, шагам хозяина дома и его постоялицы, причем вторые пугали ее больше первых. Мэрион готова была умереть, если та женщина хотя бы скользнет по ней взглядом, она сжималась, заслышав цоканье каблуков в коридоре, просила, чтобы хозяин сам приносил еду к ней в комнату. С ней вытворяли мерзости, но обычно недолго. Пока она оставалась в доме, она была беспомощной жертвой, и ей не в чем было бы исповедоваться своему священнику в Аризоне – пожалуй, она даже имела бы основания обратиться в полицию. Но сатанинская хитрость хозяина дома крылась в том, что он заключил с ней сделку. Во всем, что касалось контрактов, Сатана был педантом и свою часть договора выполнил неукоснительно: доставил ее к врачу и оплатил аборт, тем самым лишив ее права считать себя жертвой. Он слово сдержал, от нее же, в свою очередь, требовалось уступить его похоти: честный обмен, на который она согласилась. И не имела права утверждать, будто не понимала, на что идет и вообще ни при чем. Она сознательно совершила прелюбодеяние с Брэдли Грантом и сознательно торговала собой, чтобы убить своего ребенка.
Сатана пропал – казалось, исчез навсегда, – когда она ушла с места преступления, в считаных кварталах от “Лернер моторе”. Было двадцать четвертое декабря, день клонился к вечеру. Передний край циклона зацепил небо над городом, украсив его фестонами облаков. Утром Мэрион выпила последнюю таблетку секонала, и действие ее уже ослабело. У нее кружилась голова, и непривычная боль в животе, хотя и несильная, казалась ей зловещей. Вместо мелкого страха, ныне забытого, безбрежные небеса ее ума потихоньку затягивал страх крупный. В кошельке у нее оставалось шесть долларов с мелочью, но она не могла себя заставить сесть в трамвай. Она отправилась домой пешком, покачиваясь и приваливаясь к стенам зданий, чтобы передохнуть.
До дома было кварталов двадцать, не больше, но этот путь ее добил, поскольку
Красная тележка. Дьявол преследовал ее всю жизнь, и вот мир взрывается его цветом, и негде укрыться. Он достал ее даже в ванной, в ванной ее квартиры. Красный был в ней самой и теперь изливался наружу. Она была лишь тонкокожим пузырем, лопающимся от красного. Красными были руки, красными были вещи, красный был на полу, красный был на стенах, о которые она вытирала пальцы. Красный затмил ее ум. Счастливого Рождества.
– Да, у меня с этим праздником действительно связаны воспоминания. И вот самое лучшее. Рассказать?
– Конечно, – ответила София Серафимидес. – Если вам надоело меня наказывать.
Мэрион открыла глаза. Снег падал на рельсы. Густо припорошил их кокосовой стружкой.
– Вас следовало наказать, – заметила она.
София не улыбнулась.
– Расскажите мне о вашем воспоминании.
– Это было в сорок шестом году, в Аризоне. Мы с Рассом были вместе почти год, уже пара во всех смыслах, но еще не поженились. Война кончилась, но Рассу нужно было дослужить: правда, на альтернативной службе их особо не гоняли. Отпускали в увольнение едва ли не по первому требованию, и меня это очень радовало. Я предложила на Рождество поехать к моему дяде Джимми, но Расс сказал, что придумал кое-что получше. В лагере был старый “виллис”, начальник позволил его взять, и Расс решил покататься по юго-западу. Джимми прислал нам немного денег в подарок на Рождество, и мы отправились в путь. Рассу было непросто отважиться на такое, ведь его родители не знали обо мне, и везде, куда мы приезжали, нам приходилось притворяться, будто мы женаты. Для него это было настоящим бунтом, я была влюблена в него по уши. Мы едем куда хотим, и он весь мой: я была на седьмом небе от счастья. Мы провели день в Санта-Фе, потом приехали в Лас-Вегас – тот, что в Нью-Мексико, и тут повалил снег. Вы слышали о тамошнем Лас-Вегасе?
– Нет.
