Раздраженно натягивая пониже свою шерстяную шапку, Мэт, скрежеща зубами, зашагал прочь через пестрый беспорядок палаток и фургонов. Он недостаточно много платит? Да за то, что он предложил, Люка должен был бы бегом пустить своих животных до самого Лугарда. Ну, не бегом, конечно, – в конце концов, Мэт не хотел, чтобы лошади пали, – но этот проклятый кичливый щеголь мог хотя бы постараться двигаться как следует.
Невдалеке от фургона Люка на трехногом табурете сидел Чел Ванин – табурет под ним почти не был виден, – помешивая что-то вроде темной похлебки в маленьком котелке, висевшем над небольшим костерком. Дождь капал с обвисших полей его шляпы прямо в котелок, но толстяк, по-видимому, не замечал этого, или ему было все равно. Гордеран и Фергин, двое «красноруких», бормоча проклятия, забивали в глинистую почву колышки для оттяжек, готовясь поставить свою грязно-бурую палатку, которую они делили с Гарнаном и Метвином. И с Ванином тоже, но Ванин обладал умениями, которые, по его мнению, ставили его выше того, чтобы устанавливать палатки, и «краснорукие» соглашались с ним, выражая при этом лишь некоторое неудовольствие. Ванин был искусным коновалом, но, что еще важнее, он был также лучшим по розыску и лучшим конокрадом лошадей во всей стране, хотя по его виду этого не скажешь, а страну можно называть по выбору.
Фергин первым заметил Мэта и выругался, поскольку молоток скользнул мимо колышка и попал ему по пальцу. Уронив молоток, он сунул палец в рот и сел на корточки, пронзительно жалуясь, не вынимая пальца:
– Нам приходится всю ночь торчать под дождем, сторожа этих женщин, милорд. Неужели вы не можете нанять для этого кого-нибудь из дрессировщиков лошадей, чтобы мы могли хотя бы высушиться перед тем, как промокнуть снова?
Гордеран ткнул Фергина в плечо толстым пальцем. Он был настолько же широк, насколько Фергин был тощ, и он был тайренцем, несмотря на свои серые глаза.
– Лошадиные укротители залезут в палатку и стащат все, что плохо лежит, Фергин. – Еще один тычок. – Ты что, хочешь, чтобы кто-нибудь из этих воришек унес мой арбалет или мое седло? Это хорошее седло. – Третий тычок чуть было не отправил Фергина на землю. – Если мы сейчас не поставим палатку, Гарнан заставит нас стоять в карауле всю ночь.
Фергин свирепо взглянул на него и проворчал что-то себе под нос, но все же подобрал с земли молоток и вытер грязь со своей куртки. Он был неплохим солдатом, но не очень сообразительным.
Ванин сплюнул через щель в зубах, едва не попав в котелок. Похлебка по сравнению с варевом Лателле пахла изумительно, однако Мэт решил, что и здесь он тоже есть не будет. Постучав деревянной ложкой по краю котелка, чтобы очистить ее, толстяк поднял на Мэта взгляд своих глаз с тяжелыми веками. Его круглое лицо зачастую выглядело полусонным, но лишь дурак поверил бы в это.
– С такой быстротой мы до Лугарда доберемся только к концу лета. Если вообще доберемся.
– Доберемся, Ванин, – произнес Мэт с большей уверенностью, чем чувствовал сам. Грубая суконная куртка, которая была сухой, когда он натянул ее пару часов назад, лишь недолго защищала от дождя, и вода уже струйками стекала у него по спине. Трудно чувствовать себя уверенным, когда ледяной дождь струится по позвоночнику. – Зима почти кончилась. Когда настанет весна, мы будем двигаться быстрее. Вот увидишь. К середине весны мы будем в Лугарде.
В этом он тоже не был так уж уверен. В первый день они покрыли не больше двух лиг, да и в следующие дни можно было считать, что они много прошли, если удавалось одолеть хотя бы две с половиной. Немногие населенные пункты вдоль Великого Северного тракта можно было назвать городами. Само это название очень быстро начало изменяться по мере того, как балаган перемещался к северу. Люди называли его Эбударской дорогой или дорогой на переправу, а то и просто дорогой, словно она была единственной. Но Люка останавливался в каждом городишке, действительном или так называемом, обнесенном стеной или представляющем собой разросшуюся деревню с шестью улицами и грубо вымощенным подобием центральной площади. Почти полдня уходило только на то, чтобы установить палатки и обнести лагерь парусиновой стеной с этой огромной голубой вывеской над входом. «Грандиозное странствующее представление Валана Люка». Люка просто не мог пройти мимо возможности собрать толпу. Или облегчить кошельки зрителей. Или покрасоваться в одном из своих ярко-красных плащей и насладиться их лестью. Люка любил это почти так же, как любил деньги. Почти.
