А шторм постепенно набирал силу — волны тяжёлыми ударами остервенело сотрясали корпус корабля. Я с трудом удерживался на нижней полке двухярусной кровати и тихо радовался тому, что в каюте, кроме неё и надежно прибитого к полу сундука больше ничего нет. Предсталяю, что бы тут творилось, если бы в крошечном полупустом помещении начали летать тяжёлые предметы. И не так уж важно, тупые или острые — результат-то всё равно один. Вообще говоря, посудина пиратов не предназначалась для туристических круизов — на бриге нашлось только три каюты: одна роскошная капитанская на корме и пара таких, как наша, рядом с кубриком. Думаю, для перевозки редких пленников, потому и минимум комфорта. Но в данный момент такому аскетическому гостеприимству можно только радоваться.
— В трюме вода! — отчаянный крик за дверью легко перекрыл звуки шторма.
В коридоре тут же загрохотал дробный перестук шагов множества бегущих людей. И, очень похоже, не только людей — в топот вплетались звуки тяжёлой поступи орков. Я покинул свой "насест" и рывком перебрался к двери, очень удачно ухватившись за ручку — ещё бы чуть-чуть и очередной сильный крен корабля швырнул бы меня на назад, прямиком на нары. Дальнейшее продвижение по узкому коридору напоминало путешествие клочка бумаги в шланге пылесоса. Меня безжалостно бросало от стенки к стенке, так что к концу пути бока, локти и плечи ощутимо ныли, как после массажных процедур у садиста. Но это ещё цветочки!
Спуститься по трапу вниз оказалось намного сложнее, и я попросту грохнулся с двухметровой высоты, отбив себе напоследок и остальные части тела. Хорошо ещё, что в трюме уже набралось воды по щиколотку, иначе падение могло закончиться гораздо печальнее. Хорошо?! Да куда уж лучше — если дело и дальше так пойдёт, не самым плохим исходом стало бы разбиться вдребезги прямо сейчас! Но опыт есть опыт — второй раз "наступать на грабли" я не захотел и оставшиеся метры по-собачьи преодолел на четвереньках. Некрасиво, зато надёжно…
В кормовом отсеке трюма во всю кипела работа. Тусклый свет болтавшихся на балке ламп выхватывал из темноты сосредоточенные лица людей и орков, мелькали мокрые тела, хаотически метались причудливые тени и слышалась отборная ругань корсаров вперемешку с глухим рычанием хряков. Одним словом, полная неразбериха. Но это только на первый взгляд, а на самом деле матросы умело заделывали внушительных размеров пробоину в обшивке — сгоревший фрегат оставил таки роковую отметину на корме брига.
В конце концов, пираты сумели завести на место повреждения "пластырь" — обёрнутый в несколько слоёв парусины деревянный щит. И тут опять очень кстати пришлась помощь орков: только благодаря их исключительной силе удалось укрепить "заплату". Хряки ударами здоровенных кулачищ, словно тяжёлыми кувалдами, заклинили щит распорками из толстых брусьев. В какой-то момент даже показалось, что вот-вот треснут шпангоуты, но всё обошлось. Поразительно, совершенно не понимая языка людей, зеленокожие тем не менее прекрасно знали, где им стоять и что делать. Какого милого Хрохан вечно называет их тупыми свиньями? Иному человеку полдня надо объяснять что к чему, а эти разобрались без проблем и криков. Качка постепенно ослабела и я, мокрый и чертовски уставший, с трудом дотащился до каюты. Теперь спать, ни на что большее меня сегодня уже точно не хватит…
Унк умер на следующий день после шторма. Оборвала буря хрупкую нить, которая удерживала могучего борова на этом свете. Если бы не ураган, может и оклемался бы вождь, отлежался спокойно в тишине и встал на ноги… Не знаю… Хельга плакала в окружении суровых молчаливых хряков, словно маленькая девочка, и совершенно не стеснялась слёз. Да и рыжий хлюпал носом, поддавшись её настроению. Может, стоит иногда задуматься над смыслом фразы: "Что имеем — не храним, потерявши — плачем"?
Я вдруг как-то особенно остро почувствовал жгучий стыд за свою "толстокожесть" — что, собственно, мне известно об орках, с которыми мы протопали столько километров вместе и которые столько раз нас выручали? Что я знаю о том же личе? О малыше или хотя бы о Хельге? Что?! Да ничего! Ровным счётом. Не столь заметное в моём мире стремление городского жителя к затворничеству в четырёх стенах собственной квартиры проявилось здесь не самым привлекательным образом. Показало своё лицо — пустоё, бледное и равнодушное, а оттого ещё более отвратительное и жалкое.