Вскоре Наде удалось найти прекрасную просторную квартиру в пансионе «Астрид», занимавшем дом № 309 по улице Рю Кардинал Мерсье на углу с Рут Валлон, где уже жили несколько практикующих русских врачей. Сергей остался очень доволен находкой сестры и, заплатив три тысячи американских долларов въездной платы, сразу же начал обустраивать кабинет и покупать дорогую мебель для приемной, уверяя Надю, что потраченные деньги непременно окупятся. Она соглашалась. И во Владивостоке, и в Харбине практика Сергея процветала, поэтому было важно как можно скорее возобновить ее здесь. Надя пыталась не думать об имуществе, которое пришлось оставить в Харбине, и утешала себя мыслью о том, что рано или поздно Вера найдет способ переправить им их мебель.
Брат и сестра сблизились как никогда раньше. Марина же, наоборот, отдалилась от них, вращаясь теперь совсем в других кругах. Ее окружали нацисты. Сомнений в этом не было, хотя они и не говорили о том, с какими людьми встречается Марина или чем занимается Рольф у себя в немецком консульстве. Время поговорить еще будет, пока же Надя с головой ушла в обустройство их новой, большой, солнечной квартиры на третьем этаже. Света здесь было столько, что она то и дело останавливалась посреди окруженной со всех сторон эркерами приемной и, прижимая к груди руки, с наслаждением вдыхала согретый солнцем воздух.
Не так давно Сергей дал объявление в русскоязычную газету «Заря» об открытии практики. И почти сразу его приемная наполнилась русскими пациентами. Он понимал, что без лабораторной работы ему не обойтись, и стал узнавать у других врачей, где этим можно заняться.
— Похоже, в Шанхае не хватает лабораторий, — однажды вечером сказал он сестре. — Я узнал, что за последние два года тысячи немецких и австрийских евреев приехали сюда, спасаясь от гитлеровского режима. Многие из них прекрасно образованны и являются хорошими специалистами. Некоторые открыли свои лаборатории, но другие сидят без гроша. Правда, богатые евреи организовали для них кухни и обеспечили жильем, так что на улице нищих евреев не встретишь. Этому нам стоило бы у них поучиться. Сегодня на Авеню Жоффр я видел одного русского героиниста, который попрошайничал перед кулинарией.
Помолчав, Сергей добавил:
— Жаль, что советские евреи не могут последовать примеру своих немецких братьев и уехать из страны.
Брат и сестра посмотрели друг на друга. Наступившая тишина сгустилась, слова, оставшиеся невысказанными, пробудили старую боль. Надя в последнее время была слишком занята и поглощена событиями своей беспокойной жизни, чтобы думать об Эсфири. Но теперь между ними как будто возник ее призрак. Медленно Надя накрыла ладонью руку брата, как делала уже сотни раз.
— Кто знает, Сережа, может быть, она спаслась и живет сейчас где-нибудь в Америке. Она ведь об этом мечтала.
Сергей вздохнул.
— Мне не нравится в Шанхае. Здесь я никогда не смогу чувствовать себя в безопасности. Когда закончится война, нужно серьезно подумать о том, чтобы эмигрировать в Америку.
Надя кивнула, но не произнесла ни слова. У них должна быть мечта. Что такое жизнь без мечты? Ее мечта была другой, но поделиться ею с Сергеем она не могла. Во всяком случае, пока. Она уже написала Алексею, полагая, что японцы в Шанхае слишком заняты контролем за средствами связи и борьбой с подпольными группами, которых в городе было предостаточно, чтобы сводить с кем-то личные счеты. Харбин был далеко, да и Рольф уверил их, что им ничего не грозит. Надя чувствовала, что он многого им не рассказывает, но на этот раз она и не хотела знать больше, надеясь только на то, что Марина счастлива с ним. И все же материнский инстинкт не давал ей покоя, отзывался ноющей болью где-то на самом донышке сердца. За три месяца, проведенных в Шанхае, в Марине что-то переменилось. Перемена была едва заметной, и все же она беспокоила Надю. Ее дочь ходила на курсы медсестер, прилежно училась, но, когда она улыбалась, ее чистые серые глаза оставались серьезными.
Надя решила, что поговорит с дочерью, спросит, что с ней происходит. Зачем еще нужны матери, если не для того, чтобы выслушивать детей и предлагать помощь? Нельзя повторять ошибку собственной матери — молчаливое сочувствие не для нее. Она должна расспросить Марину о Рольфе и узнать, как они ладят.
Рольф вышел из служебной машины в пяти кварталах от того места, куда направлялся. Дождавшись, когда машина скроется из виду, он пошел в сторону французской концессии, где Йейтс-роуд переходила в Рут де Серз. Дойдя до Авеню Фош, он остановился. Искушение пройти вдоль элегантных китайских магазинов подарков на Яцесс-роуд, как называли эту улицу русские, было слишком велико, и он повернул обратно. Рольф посмотрел на часы у себя на руке: всего два часа, можно не спешить. Этими сентябрьскими днями воздух был пропитан влагой, но немилосердная летняя жара спала, и он чувствовал себя вполне комфортно в своем сшитом на заказ льняном костюме. Рольф зашел в первый же магазин, где молодой китаец приветствовал его на ломаном английском:
