— Нельзя спокойно слушать, когда говорят такие вещи, и где — в этих святых стенах, на Политбюро! Нас здесь пытаются убедить, что раскрытие врагу своей боеготовности отвечает интересам Родины! И это не просто не понимание казалось бы элементарных вещей. Это сознательная линия на нанесение ущерба безопасности страны! Это предательство! Если подходить с политической точки зрения, то иной оценки дать нельзя. Как можем мы сказать советским людям...
Но тут Горбачев решительно прервал его:
— Стоп, стоп, Сергей Федорович. Когда ты говорил о безопасности и боеготовности, мы тебя внимательно слушали. Это твоя область деятельности. Но давать политические оценки, принимать политические решения и объяснять их советским людям — это наше дело.
Думаю, правильно определили товарищи, представившие Записку в ЦК: проведение ограниченного числа инспекций ущерба нашей безопасности не нанесет. Разумеется, с теми условиями, о которых говорил здесь Начальник Генерального Штаба — они ведь в директивах записаны. Ну а политическое решение вопроса об инспекциях нам нужно, и оно нам выгодно.
Так что давайте согласимся с предложениями, изложенными в Записке. Есть возражения? Если у кого— нибудь есть сомнения — говорите здесь прямо!
Возражений не было, и Горбачев сказал:
— Хорошо, закончим обсуждение этого вопроса. Приглашенные могут быть свободны.
Мы вышли в предбанник, и тут маршал Ахромеев неожиданно сорвался на истошный, пронзительный крик:
— Вооруженные Силы никогда, никогда, никогда не простят Вам этого!
В предбаннике наступила мертвая тишина, и ко всему привыкшие советские руководители с изумлением смотрели на нас.
* * *Из Кремля я обычно выходил черед маленькую калитку у Спасской башни и, если Собор Василия Блаженного бывал открыт, заходил в него и кружил по узеньким, крутым лесенкам. Покой и величие старинной русской церкви настраивали на возвышенный лад. Но теперь в Собор не зашел — бессильная ярость душила меня. В голове звучал истерический крик Ахромеева — «это предательство». Любого человека такое обвинение выведет из себя. Но у советских людей в генах сидит память, что за такими словами, особенно в этих «святых стенах», неизбежно следовала кара — расстрел или лагеря.
Я почти бегом шел по Красной площади, потом через Александровский сад вышел на Калининский проспект, и всю дорогу одна мысль сверлила мозг: я заставлю его проглотить эти слова. И тут же вроде бы в ответ другая — реалистическая — но как?
У самого МИДа, на Смоленской площади, меня вдруг озарило — ответ пришел сам собой, и я успокоился. Поздно вечером, когда все разошлись, зашел к министру. Он был в благодушном настроении и с любопытством смотрел на меня.
— Эдуард Амвросиевич, — сказал я, — складывается впечатление, что советское руководство не придает серьезного значения Стокгольмскому форуму. Министры иностранных дел и обороны из разных стран специально приезжали на Конференцию. Месяц назад там выступал заместитель министра обороны ФРГ Лотар Рюль. А из Советского Союза никого.
— Вы что, -хотите, чтобы я приехал в Стокгольм? -холодно спросил Шеварднадзе. — Вы же знаете мой график — ни в августе, ни в сентябре я не смогу этого сделать.
