Перелом. От Брежнева к Горбачеву полностью

Учитывая важное политическое значение последней сессии Стокгольмской конференции, было бы целесообразным, чтобы на ее открытие приехал и выступил один из заместителей министра иностранных дел или обороны, например, Начальник Генштаба маршал Ахромеев, который хорошо известен на Западе. Его выступление произвело бы сильный политический эффект тем более, что в нем можно изложить нашу новую позицию в отношении инспекций.

Первым, кто ее прочитал, был наш посол в Лондоне Л.М. Замятин — умный дипломат с огромным опытом. Кем только он не был — и заведующим отделом печати МИД, и директором ТАСС, и заведующим отделом международной информации ЦК, а в этом качестве пресс — секретарем Генеральных секретарей ЦК Брежнева, Андропова и Черненко. Он сразу уловил суть моего послания:

— Ты что, воевать собрался?

— Да, — ответил я.

— Ну что ж, тебе виднее, — и потом, после некоторого раздумья.— Смотри, как интересно получается. Ведь это я тебя тогда спас... И не ошибся выходит... Помнишь?

Еще бы не помнить! На заре дипломатической карьеры, в самом конце 50-х, мы с Владимиром Шустовым везли дипломатическую почту из Женевы в Москву. Путь наш пролегал через Вену с пересадкой в Цюрихе. Это была рутинная поездка после окончания очередного раунда женевских переговоров по прекращению ядерных испытаний. Мы были молоды, нам хотелось посмотреть мир, и мы с удовольствием брались за такие поручения.

При этом мы играли в настоящих дипкурьеров, которых ждут в пути опасности, похищения и даже перестрелки. В общем, воображали себя легендарным дипкурьером, которому Маяковский посвятил стихи — «Товарищу Нетте — человеку и пароходу».

Однако настоящая опасность поджидала нас с другой стороны. В тот день мы, как обычно, загрузили мешки с диппочтой в поезд на вокзале Карнавен в Женеве. Нас провожало много друзей, с которыми мы только что хорошо отобедали, естественно, с вином и водкой. На дорогу тоже была припасена бутылка. Поэтому, когда поезд тронулся, Володя разлил по стаканам и сказал:

— Давай, старик, только по инструкции: сначала выпью я, а если со мной ничего не случится, — давай и ты (предполагалось, что нас могут отравить каверзные империалисты, поэтому есть и пить, естественно, не спиртное — мы должны были по очереди).

Так к вечеру мы доехали до Цюриха. Там предстояла пересадка, и Шустов остался караулить диппочту. А я пошел звонить нашему хорошему другу Юрию Кашлеву в Вену, чтобы встречал, и заодно купить на дорогу бутылку дешевого бренди, которое у нас в обиходе называлось «радость проводника».

В ту пору было модно разыгрывать друг друга, поэтому, возвратившись в вагон, я оставил бутылку в купе у проводника и стал жаловаться Шустову:

— Ты знаешь, Володя, так трудно было дозвониться в Вену, что бутылку я купить не успел... Придется терпеть!

— Ах ты, растяпа, — гневно сказал Шустов, — ничего тебе поручить нельзя, даже самого пустяка! Все провалишь! — И, как фокусник, достал из — под стола бутылку «радости проводника». Как он умудрился ее купить, не отходя от тележки с секретной диппочтой, для меня до сих пор загадка.

Но вторая бутылка «радости» была уже явно перебором, хотя поезд шел всю ночь. Поэтому в Вену мы приехали навеселе. Там нас встречал Юра Кашлев. Стол в его квартире в советском доме на Штернварте ломился от водки, вина и закусок. В общем, мы приняли лишнего и поздно вечером устроили «толковище». Это было стыдное зрелище. Представьте себе дом на тихой, зеленой улице — огромный многоэтажный, набитый семьями советских служащих разных ведомств, — настоящую «воронью слободку», где если кто чихнет, то через час все обсуждают, зачем и почему. А тут поздно ночью молодые дипкурьеры устроили пьянку с шумной разборкой во дворе.

Утром нас вызвал советский представитель в Вене — им был тогда Л.М. Замятин. Он накричал на нас и пообещал отправить в Москву в 24 часа — это была тогда высшая мера наказания. Я хмуро заметил, что через два часа мы сами уедим.

Вот так с позором мы отбыли из Вены. Правда, все обошлось. Вдогонку нам Замятин «телеги» не послал. Однако Кашлева обсудили на комсомольском собрании и вынесли выговор. Но что такое выговор? Подумаешь, какое дело — у кого их не было.

Теперь, 27 лет спустя, Замятин вспомнил.

Прилетев в Стокгольм, я прежде всего спросил:

— Есть ли что из Москвы?