Перемена климата полностью

В первые годы после возвращения родные и близкие прилагали немало усилий к тому, чтобы не затрагивать в разговорах ряд конкретных тем. Ральфа с Анной окружали, чудилось, акры молчания и гектары запретов. Прежний уклад жизни подкрадывался медленно, осторожно; домочадцы постепенно переставали одергивать себя и всячески избегать любых упоминаний об Африке. Некоторое время спустя перестали страдальчески морщиться, когда в газетах встречалась фотография очередного пропавшего ребенка. Наконец трагедия словно сократилась в размерах; осталось лишь крохотное, будто обнесенное колючей проволокой пространство, куда никто не отваживался соваться, пространство, где тайна хранилась под семью надежными замками. Умалилась ли от этого сама трагедия? Нисколько; Ральфу мнилось, что боль, наоборот, сделалась острее. Ему снилось, как он оттирает кровь, собственную кровь, с бетонного пола, но кровавые пятна неизменно возникали вновь, как в детской сказке про Синюю Бороду. Он понял смысл этой сказки: пролитую кровь никогда не оттереть, никогда не смыть. Любое злодеяние не проходит бесследно. Зло есть энергия, оно воспроизводит себя, лишь меняет форму.

В последующие годы Ральф постарался погрузиться в дела, похоронить прошлое под грудой повседневных занятий и обязанностей. Анна наблюдала за тем, как меняется ее муж, как он превращается в милого, приятного во всех отношениях англичанина, но воображала, что за этим фасадом скрываются истинные чувства и мысли — вина, боль, ярость и тоска. Ральф сделался требовательным и придирчивым в быту, крайне редко напоминая себя былого; чтобы вспомнить о том, каким муж был раньше, ей приходилось почаще приглядываться к подраставшим сыновьям. Она поняла, давно, еще когда жили в Элиме, что в свойственной Ральфу доброте присутствует отстраненность, что он, заботясь о людях, делает это не по зову души, а руководствуясь сознательным выбором; теперь эта забота превратилась в культивируемую и даже агрессивную добродетель.

В 1970-х фонд вошел в число наиболее благополучных в финансовом отношении благотворительных обществ и сумел привлечь покровителя из королевской семьи. Ральф презирал этого молодого человека, однако согласился бы водить дружбу с кем угодно, если видел, что такая дружба поможет ему достичь поставленных целей. Он хотел добиваться успеха во всем, хотел видеть улучшения повсюду. Дела должны были делаться с утра до вечера — или хотя бы создавать такое впечатление: письма во все концы, телефонные звонки, поездки на машине по окрестностям, визиты в Лондон, реклама, выставки и ярмарки, публикации в прессе, мероприятия для сбора средств. Он занимался разработкой политики, размышлял о миссии фонда, воспользовался услугами приглашенного специалиста по пиару, перестроил хостел, изменил систему управления и размещения постояльцев, дал интервью «Гардиан» и «Нью сосайети», время от времени появлялся в телестудиях, чтобы ввязаться в напрасные споры с теми, кто не разделял его мнения о наркотиках, отношении к бездомным или образования. В хостеле он приучил всех к тому, что вникает в мельчайшие детали, вплоть до запасов скрепок и наволочек; проводил кучу времени с угрюмыми неразговорчивыми, недружелюбными детьми, обнаружившими, что они очутились под его опекой. В Норфолке он стал известен как один из тех людей, кому принято звонить, если хочешь, чтобы что-то состоялось; порой новизна его идей вызывала раздражение у местной газеты «Истерн дэйли пресс». Казалось, он думал, что силой воли способен преобразить мир к лучшему. Но в глубине души, полагала Анна, знал, что это лишь иллюзия, напрасная надежда.

Примерно год после возвращения из Бечуаналенда она пыталась сохранить привязанность к прошлому, к каждой подробности нажитого опыта. Она боялась что-либо позабыть, забвение виделось ей предательством собственного ребенка, который — вполне возможно — до сих пор жив. Она постоянно воспроизводила в памяти все события жизни в Мосадиньяне: от прибытия на железнодорожную платформу среди ночи до отъезда, когда их вещи пришлось паковать сострадательным чужакам. Боль терзала по-прежнему, однако конкретные воспоминания тускнели и увядали, отступали от нее, стирались и исчезали. Правда, одно воспоминание грозило остаться навсегда: раскаты грома снаружи, стук дождя по крыше, кровь Ральфа на ее руках. Впрочем, минуло два или три года, и этот внутренний нарратив как-то смазался, утратил зримость и полноту ощущений. Сохранилась лишь подборка мысленных картинок — одни яркие и четкие, другие мутные, едва различимые, не более чем игра света, мрака и звука.