Перемена климата полностью

— Конечно, — продолжала Эмма, — бывает непросто различить причины и следствия. Безусловно, Анна подвержена приступам паники. Я сама видела, как это происходит. Совсем неудивительно, что она им подвержена, если вспомнить, через что ей пришлось пройти. После подобных серьезных потрясений можно сколько угодно думать, что ты оправился, даже ощущать себя королем мироздания. Разум отлично умеет приспосабливаться. Но тело ведет себя иначе. Оно обладает собственной памятью.

— Но этот дефект в сердечном клапане… Ты же говоришь, что он сам по себе никак не связан с приступами паники?

Эмма помедлила с ответом.

— Да, он сам по себе неприятная мелочь. Но люди, Ральф, невежественны и жестоки, они не склонны принимать душевные страдания в качестве оправдания. Скажут: «Подбери нюни» — и вся недолга. Боюсь, я не могу допустить, чтобы кто-либо бросил это в лицо Анне, а, по-моему, день, когда она услышит такой совет, все ближе. Зато — поверь, я знаю, как люди мыслят, — порок сердца может быть замечательным предлогом. Это достойная причина, весьма уважительная.

— Иногда я тоже испытываю страх, — признался Ральф. — А еще… — Он прижал руку к горлу, — ощущаю какую-то тяжесть вот тут. Комок, который никак не могу проглотить. Но все же продолжаю работать.

— Мужчины обычно так и поступают, — сказала Эмма. — Продолжают работать. Между прочим, часто выходит, что за счет людей вокруг, не замечал? Вы смотрите новости по телевизору, — прибавила она мысленно, — считаете политиков глупцами; это ваш способ отвлечься. Вы теряете самообладание, деретесь, и вами восхищаются. Вы заседаете в комитетах и комиссиях, следите за соблюдением законов. Какая бы зараза ни сидела внутри вас, вы выпихиваете ее наружу, находите того, на кого можно возложить вину. А вот женщины — женщины замыкаются в себе. — Мужчины принимают решения, а женщины просто заболевают.

— Сдается мне, звучит чересчур просто.

— Разумеется. — Эмма усмехнулась. — Кто бы спорил. Но ты можешь помочь своей жене, Ральф. К чему эти бессмысленные поиски истины? Я дала тебе рецепт. Разве этого мало?

— Думаю, нет, — сказал Ральф. — Спасибо, Эмма. Возможно, ты спасла ей жизнь.

— Ну, от таких пороков никто еще не умирал… — Эмма спохватилась, внезапно осознав масштабы страха своего брата. Неужели строгая, сдержанная, ясноглазая Анна и впрямь стоит на краю? — О, Ральф! Прости, что не сообразила раньше. Мне следовало затеять этот разговор давным-давно. Но скажи, ей что, мало детей, чтобы жить дальше?

— Наши жизни крепко связаны с тем ребенком, которого мы потеряли, — ответил Ральф. — Его с нами нет, но это он сделал нас теми, кто мы есть сейчас. Иногда Анна улыбается, но не знаю, заметила ли ты, Эмма, что она никогда не смеется? Она искалечена изнутри. У нее не осталось радости.

— Радость, — протянула Эмма. Улыбнулась своей кривоватой улыбкой. — Слово для рождественских гимнов, верно, братец? Все сводится к выживанию. Именно выживание должно быть главной целью.

Соседи слегка удивились, когда Анна — после Кит, Джулиана и Робина — забеременела в четвертый раз. Люди судачили: мы-то думали, что с нее хватит, троих вполне достаточно, в ее-то возрасте, а еще, говорят, у нее нелады с сердцем. Да, отвечала Анна, сердца у меня, как выяснилось, не совсем в порядке. Да, для родов поздновато, и это будет последний ребенок. Словом, ко времени рождения Ребекки удивление улеглось. Среди соседей некоторые вообще не знали о том, что произошло с Элдредами в Бечуаналенде, а другие знали, однако сознательно предпочли забыть. Наступила пора, когда и сама Анна перестала каждое мгновение вспоминать о похищенном первенце.

Но горе таилось в кущах, так сказать, повседневной жизни, проявляло себя в минуты отдыха, всегда было готово нанести удар исподтишка, увлечь Анну в пучину отчаяния, и тогда она воображала себя тонущей — или очутившейся в мешке, у которого затянули горловину.

Как-то Доркас споткнулась и упала на кухне, сломала запястье. Ее отвезли в травмопункт при больнице, но был вечер пятницы, так что пришлось долго ждать; это ожидание и общество прочих страдальцев утомили Доркас сверх всякой меры. Молодые парни щеголяли наполовину содранными скальпами, кровь сочилась из порезов и ран в таких количествах, словно была дешевле воды; еще привезли женщину, пострадавшую в автомобильной аварии, и усадили в инвалидную коляску в коридоре: глаз заплыл, лицо все в порезах, одна нога босая, другая в туфле на высоком каблуке. Все двадцать минут ожидания эта женщина рыдала и звала мужа.

В итоге Доркас все-таки приняли, осмотрели, отвезли на коляске по стылым коридорам на рентген. Больница предложила остаться в стационаре, но Анна отказалась.

— Это место ее пугает, — сказала она. — Я отвезу ее домой.

Врач, похоже, обрадовался.

— Утром обязательно позвоните своему терапевту, — посоветовал он.

— Пусть не снимает повязку, — поставил диагноз свой терапевт. — И не встает с постели. Не позволяйте ей ходить по дому и заниматься обычными делами.