Перемена климата полностью

Эта картина промелькнула перед его мысленным взором, и в то же время он уловил некое движение в темноте за спиной. Услышал, как собака зашевелилась, пытаясь встать, и снова упала. Затем получил удар, сильный и болезненный, между лопаток. Должно быть, его огрели чем-то большим и толстым, вроде кола от забора. Ральфу представилось, как по спине расползается огромный лиловый синяк, похожий на черное солнце. Он развернулся лицом к новой угрозе, двигаясь медленнее, чем раньше, ткнул ладонью с расставленными пальцами в смутно белеющее лицо, норовя отпихнуть. Лицо было незнакомым; позднее Ральф изводил память, стараясь отождествить этого чужака, но успеха не добился. Потом он гадал, сколько времени ему понадобилось на то, чтобы понять, что он ранен. Из спины текла кровь — ему ткнули ножом между ребер; когда кровь потекла сильнее, он обмяк у стены кухни.

Что было дальше, память не сохранила, все словно стерлось. Он смутно ощущал биение собственного сердца, органа, о существовании которого прежде знал лишь теоретически. Сердце стучало — тук-тук — в своем ритме, безучастное к тому, что творилось вокруг; нет, не безучастное — в ритме возникли перебои.

Ральф лежал на полу, чувствуя странную, непонятную усталость. Ему хотелось умереть. Позвольте мне умереть, мысленно взывал он, смерть не так уж страшна. Оставаться в живых слишком хлопотно. Теплая кожа… Кровь течет и течет, не ведая утомления. Мне хорошо, а скоро станет еще лучше…

Когда незнакомец вошел в гостиную, где она стояла у очага с бокалом в руке, Анна не закричала, потому что страх парализовал голосовые связки; этот страх растекся по телу подобием оргазма, и она застыла, бессловесная, побелевшая, слушая, как незнакомец требует денег. Потом, будто в полузабытьи, достала ключи из верхнего ящика комода, открыла шкатулку, где хранили наличность, и отдала деньги чужаку. Не потрудившись пересчитать, тот свободной рукой рассовал деньги по карманам. Выронил несколько монет, но не стал нагибаться, хотя это тоже были деньги, большие деньги, по местным меркам. Анна смотрела, как монеты закатываются под мебель. Незнакомец же не сводил глаз с ее лица. Неужели, подумалось ей, он пришел убить нас?

В комнату прокралась сгорбленная фигура.

— Энок! — воскликнула Анна.

Чужак приблизился, вцепился в ее локоть. Гнев придал ей сил, и она сумела высвободить руку. Схватила бутылку бренди, из которой Ральф недавно наполнял ее бокал, разбила ту о комод, об этот жуткий образчик мебели, судя по всему, чрезвычайно любезный сердцам четы Инстоу. «Пусть попробуют напасть, — думала она, — пусть только попробуют, пусть даже меня ослепят — сперва я ослеплю их».

Мгновение спустя она поняла, что осталась одна. Мужчины исчезли. Пары алкоголя заполнили комнату. Осколки стекла сверкали под ногами. Бутылочное горлышко словно прилипло к ладони, будто приваренное к коже. Одна; гроза по-прежнему норовила снести дом, а внутри Анны расползалось зловещее спокойствие, как если бы крупинка льда пронзила ее сердце.

Должно быть, она вышла из гостиной, отправилась проверять, что произошло и где Ральф. Бутылочное горлышко в одной руке, высоко поднятая лампа в другой. Должно быть, прошла на кухню, увидела мужа, лежащего у стены в наркотических объятиях смерти, из кухни перешла в комнату, где недавно оставила спящих детей. В этой комнате ей самой нанесли смертельный удар, не оставивший и следа на ее коже, но ранивший в самое сокровенное, отделивший плоть радости от кости страдания. Прочь, прочь из этой комнаты, прочь, туда, где можно тихо страдать, предаваться унынию, страдать без конца, и в восемьдесят лет, и теперь… Бледная черноволосая англичанка пробежала по темному коридору и ворвалась в опустевшую, покинутую комнату.

Рассвет наступил поздно. Фелисия сгинула, забрала все из своей хижины, все свои пожитки, заблаговременно и предусмотрительно их упаковала. На стенах кухни алела кровь, темно-бурые и скользкие пятна, меньше бросавшиеся в глаза, пачкали бетонный пол. Ральф, белый, как медицинские бинты, лежал, перевязанный от шеи до ног. Лучи солнца казались какими-то водянистыми и словно дробились и рассыпались; трава шевелилась, буш шевелился, земля как будто дрожала и уходила из-под ног.

Анна бродила как сомнамбула между Саломеей и неким англичанином, то ли каким-то чиновником, то ли полицейским. «Мы сделаем все возможное, — говорили ей, — поверьте, миссис Элдред, это просто неслыханно, никогда прежде в истории этой страны не случалось такого, чтобы похищали белого ребенка, тем более двух белых малышей, да еще из собственного дома под пологом ночи; нет, миссис Элдред, такого прежде не бывало».