Сыт ссорами стран и отдельных людей.
Здоровье хромает особенно в осень.
Микстуры больниц – лишь плацебо идей.
Мы все начинаем болеть от рожденья.
И крестят нас с малым глоточком вина.
Пьём после компот, доводя до броженья,
чтоб вылечить ссадину, боль от пинка.
Так копятся раны, осколки по телу,
въедаются в мозг метастазы обид.
Ведём дух частично, а после всецело
в свой первый больничный приём, ведь болит.
Там пара больных, а потом и десяток,
за стойкой заборов, копной гаражей.
Там колбы и шприцы у хилых ребяток,
что в жадных тисках у работ и семей…
… Сейчас мне не нужен ни врач, ни палаты.
Я знаю аптекаря, там, за углом.
Он – маг, что дарует забвенье и латы
без лишних рецептов и споров с бойцом.
Спасители – вовсе не книги, иконы.
Аптечка моя состоит из спиртов,
что пью до беспамятства, сна и икоты.
Бригада спасателей – ряд коньяков.
Весь город засыпан асфальтом и пылью,
домами и будками, и кирпичом,
упавшими ветками, лиственной гнилью,
кусками от жвачек – сухим сургучом,
чешуйками кожи, отпавших эмалей,
ворсинками шкур и травою щетин,
частями деталей, кусками фекалий,
окурками, гипсом, клочками рванин,
монетными дисками и лепестками,
засохшими красками рвоты, плевков
и крошками пищи, сухими соплями,
огрызками, стеблями павших цветов,
соринками, крышками, пеплом табачным,
ресницами, струнками, пухом волос,
обёртками, чеками, мусором злачным,
отставшею краской проезжих полос,
когтями и щебнем, песком, каблуками
и трупами мух, муравьёв и жуков,
бутылками, банками и коробками,
и шерстью собак и мышей, и котов,
пыльцою и плесенью, известью, сажей,
зубами и перхотью, перьями птиц,
волокнами тканей, химической кашей
и сыпью металлов, косметикой с лиц,
перчинками, порохом авторезины
и стружкой, и нитками с тросов стальных,
а я же горстями, лопатами глины
и горкой земли, и слезами родных…
Полно тут сумбурных, случайных событий,
обыденных судеб, занятий и дум,
привычных речей и прибытий, убытий,
болезненных, праздничных, гибельных сумм,
рождённых и ждущих своей, чужой смерти,
заклятых врагов и недолгих друзей,
бездарной богемы и псевдоэкспертов,
химической пищи, банальных вестей,
предательств, обмана и страхов, сражений,
голодных и немощных, добрых и злых,
складских и жилых, и иных помещений,
скучающих, тленных, развязных, скупых,
рожениц с инстинктами сучки блудливой,
отцов, что не помнят цвет глаз их детей,
потомств, что ведут себя дерзко, гадливо,
старух и дедов, и буржуйских сетей,
себя отравляющих спиртом, печалью,
терзающих бытом в ненужной семье,
несчастных, неумных, недружных с моралью,
внимательных, очень богатых к себе…
Но только к народу и месту прижился
и вник в распорядок, законы и лад,
лишь только привык и со всем примирился,
приходит простая пора умирать…
У храмов несчастные и побирушки,
стада обездоленных, гнильных, больных
и баб разведённых, безумных старушек
и чахлых подростков, сироток чудных,
опутанных змием зелёным, зловонным,
обвитых обманом и личной тоской,
живущих в дерьме и печали бубонной,
с остывшей душою, с горячим виском,
кустарных умельцев, семей безземельных,
искателей Бога в умах, за дверьми,
безруких, безногих, худых, бессемейных,
увечных солдат без детей и с детьми,
изменниц, изменников, злых и страдальцев,
босяцких, голодных и бедных, как гриб,
юродивых и одиноких, скитальцев…
Но Бог и богатство для тех, кто внутри…
Афганец
Глаза твои – дольки чесночных зубцов.
В них глянцевый порох по чёрному кругу,
с перчинкой внутри, как у рьяных волков,
что выгрызут сердце, оттяпают руку.
Надбровные дуги – почти козырёк,
а брови, как зубья пилы циркулярной.
Живут в тебе искры и бурный поток,
и силы быков и медведей полярных.
Орлиный твой профиль с густой бородой,
а горский акцент выдаёт дух бунтарства.
Ты – зверь, что живёт то борьбой, то войной,
что прям и опасен, горяч в постоянстве.
Твой идол – Аллах, что всеместен, незрим.
Ты весь в камуфляже, оружии, берцах,
глядишь на туман, на горения, дым
и тычешь мне дулом в пленённое сердце…
Мертвецкие лица, как воск или мрамор,
уже стали сутью сложившихся норм.
Портреты пронизаны скукой и драмой,
с синтетикой духа, акриловых форм.
Улыбки, как баннеры или растяжки,
натянуты лишь для продажи себя.
Морщины, рубцы, обвисания, стяжки
скрывают уколы, косметика дня.
В любой угасание, дряблость и сальность.
Старение взрослых и третьвековых.
Круглеет портретная чудо-овальность,
жиреет их стройность и хрипнет их дых.
По чуть угасают весь шик, эротичность,
скривляется стан и походка чудит,
скрипит, запинается вся мелодичность
и краска анфаса и бока мутит.
Одну только знаю, что ладна, исконна,
что красит планету природным житьём.
Твоё только личико – святость иконы,
которую вижу воочью, живьём…
Просвириной Маше
В умах этих цвель, плесневелый налёт
и низшая живность, белёсый мицелий.
И всё это в воздух идёт через рот
дурными словами, с отсутствием цели.
Из дырок с зубами летит дикий бред
и льётся помойный поток и кусочки.
Сей гарью, водой загрязняется свет.
Вливается в мозг подрастающей дочки.
Она ведь без фильтров и пробок в ушах,
