Когда Иммануилу вместе с остальными соотечественниками приходилось на несколько дней уезжать по делам государственной важности в Рим, Вишевская не находила себе места, и как ревнивая жена часами просиживала у окна, всматриваясь вниз: не раздастся ли стук колёс экипажа, не донесётся ли уже знакомые голоса, говорящие на испанском? В такие дни Елизавета Андреевна, томимая неопределённостью, то и дело отсылала Петронеллу вниз якобы за чаем или кофе, а сама словно жандарм принималась расспрашивать воротившуюся с подносом служанку: пустой ли гостинный зал, нет ли там посетителей? Петронелла, женщина средних лет, опытная по части житейских событий, начала подозревать, что что-то неладное творится с её госпожой, но говорить о том самому Михаилу Григорьевичу не смела, ибо у неё не было вещественных доказательств содеянного. В конце Петронелла махнула на всё рукой и дала волю судьбе самой распорядиться жизнями людей.
Иммануил вернулся из Рима ночью, о чём Елизавета Андреевна не знала. Они случайно встретились в гостиной, когда Вишевская, одетая в дорожное платье для выхода и шляпу, собиралась ехать вместе с мужем на завтрак в резиденцию вице-губернатора, и когда она неожиданно столкнулась в переходе с Иммануилом, сердце её забилось в неистовой дрожи, а щёки покрылись нежным-смущённым румянцем. Они были одни, никто не мог видеть эти взоры, брошенные друг на друга, эти слегка заметные улыбки, когда он галантно поцеловал её руку, отвесив комплимент, а она так вся засияла от одного только его голоса.
Они прошли в гостиную, сели друг напротив друга в мягкие кресла. Ещё никогда сказочная победа не была столь близка, но именно это-то и испугало Елизавету Андреевну, её бросило в жар, а язык прилип к нёбу. Иммануил заметил её смущение: каким-то необъяснимым образом он понял чувства, охватившие её думы и, сам будучи очарованный ею, первый нарушил молчание дивных минут, которые, казалось, тянулись целую вечность и пролетели в то же время как единый миг.
— В добром ли вы здравии, синьора? — спросил Иммануил, не спуская с неё глаз и стараясь казаться спокойнее, нежели был на самом деле.
— Слава Богу, со мной всё хорошо. Здешний климат благотворно влияет на самочувствие и я рада, что согласилась поехать в такое длительное путешествие, — несколько робко ответила Елизавета Андреевна, вкладывая в сию фразу только ей одной понятный смысл.
— Я вернулся во Флоренцию лишь нынешней ночью, хорошо, что застал вас здесь — до вашего отъезда.
— И я тоже очень рада видеть вас, — обронила она и осеклась, поняв, что наговорила лишнего, тем самым выдав собственные мысли.
Иммануил встал, несколько раз прошёлся по комнате, покуривая на ходу: он пытался собраться с мыслями и не мог — нутро его опалил жар, который, знал сам, не мог потушить ничем. Приблизившись к окну, Иммануил глянул на парк, затем перевёл взгляд на сидящую Елизавету Андреевну — между ними пронеслась молния и оба — не столь юные, поняли смысл неподвластных чувств. Докурив сигарету и потушив её, Иммануил снова уселся в кресло, какое-то время молчал, раздумывая о чём-то, но затем, чуть наклонившись вперёд, проговорил:
— Скажите правду, сеньорита Елизавета, вам ведь не хочется никуда ехать, не так ли?
Это была дерзость с его стороны, и Вишевская могла тут же покинуть зал, оставив его без ответа, но только не его — ему она прощала всё.
— Да, — молвила она, теребя в руках свой зелёный ридикюль, — я не хочу никуда ехать; все эти завтраки, обеды, ужины, эти бесконечные приёмы у людей, которых я не знаю, так утомляют; куда как лучше остаться здесь, в этом тихом месте, под сенью кипарис, где сам воздух наполнен блаженственным ароматом чудесных цветов.
— Вы любите цветы? — неожиданно спросил Иммануил.
— Да.
— И какие же?
— Розы: белые ли, или светло-розовые.
— Значит, я был прав.
— В чём же?
— Я заранее надеялся, что вы любите именно розы, ибо как может такая привлекательная дама предпочитать что-то иное.
— Вы хотите сказать, сударь, что, будь я дурнушкой, то мне нравились бы исключительно полевые цветы?
— Может, и так. Но а теперь вернёмся к нашему первому разговору: вы действительно хотите остаться здесь, под сенью уютного сада, погулять по его длинным аллеям? А я стал бы тогда сопровождать вас?
— Если бы только. Но что сказать Михаилу Григорьевичу, коль он спустится с минуты на минуту?
— На сей счёт не беспокойтесь: я всё беру на себя.
Они не договорили: в холле раздались шаги — сначала глухие, затем становясь всё торопливее и торопливее — в гостинную проследовал Вишевский и Иммануил поспешил ему навстречу. Мужчины по-дружески обнялись-расцеловались и после коротких расспросов о здоровье-делах, ни к чему необязывающих, Иммануил сказал:
