После разочарования от того, что Вы не приехали, Ваше письмо от 18 декабря для меня – маленькое утешение. Я очень надеялся, что те разговоры, которые мы начали еще в Институте Маркса и Энгельса, мы сможем наконец продолжить. Но я надеюсь, что Вы в этом году наверстаете упущенное.
Известия о реакции наших друзей-философов на восстановление моего статуса меня очень позабавили. Это полностью соответствует моим впечатлениям тридцатилетней давности. Что касается содержательной стороны дела, то поездка, к сожалению, невозможна. В моем возрасте нужно сидеть за письменным столом и делать свою работу не прерываясь, если хочешь закончить хотя бы часть того, что наметил. Что касается возможной публикации, то я предложил бы, чтобы Вы предоставили им какую-либо часть из «Эстетики» в переводе. Через полгода я, может быть, [пришлю] что-нибудь и из «Онтологии»; но сейчас окончательного текста не существует.
То, что Вы пишете о моих планах, очень хорошо и ободряет. Но вещи продвигаются, однако намного медленнее, чем мне бы хотелось. Если все будет хорошо, то я смогу «Онтологию» закончить к лету. Я не имею, однако, права забывать, что мне на «Этику» тоже понадобится несколько лет. Останется ли тогда еще действительная энергия на автобиографию, сегодня знать нельзя. Пока работа идет, однако, довольно хорошо, но это не означает гарантии на будущее. Я пока что продержался лучше, чем Елена, но кто знает, как будет дальше. Во всяком случае, я тоже верю, что в такие переходные времена, как наши, автобиографии участвующих не лишены объективной значимости.
То, что с Вами и с Вашей работой все хорошо, меня очень радует. Надеюсь, о конкретных вопросах мы сможем в не слишком далеком будущем поговорить подробно и конкретно.
С сердечным приветом, также и Лиде
<от руки> Ваш
Дьюри
21 января 1968 г.[37]
< по-русски, машинопись >
Дорогой Юри!
Прежде всего я должен сообщить Вам печальную весть о смерти Елены364. Года четыре назад ее уже признали однажды безнадежной, но хороший уход и участие одного врача-гомеопата поставили ее на ноги. И вот теперь простого гриппа было достаточно, чтобы оборвать эту жизнь, державшуюся в слабом теле, умерла она спокойно, во сне – хоть это утешительно, я здесь осиротел, ибо за последние двадцать лет, особенно, мне приходилось делить с ней и радость, и горе.
С волнением читал те строки Вашего письма, из которых следует, что Вы ждали меня365. Что поделаешь – так сложились обстоятельства. Вы слишком хорошо знаете меня, чтобы понять мое отсутствие неправильно. Дело с публикацией Ваших произведений идет вперед, но, как все на свете, очень медленно366. Нельзя ли прислать книгу, изданную в Будапеште367? Переводить будут с немецкого, но присутствие этого издания может ускорить дело. Как только печатание Вашей статьи в «Вопросах философии» примет более конкретные формы, я Вам сообщу368.
Читали ли Вы статейку Игоря о Вас, напечатанную в «Литературной энциклопедии»369? Говорят, что она была перепечатана в Будапештской литературной газете370 в ноябре прошлого года.
Я уверен в том, что все Ваши планы будут осуществлены – и онтологию, и этику, и мемуары Вы успешно закончите266, но, пожалуй, стоит больше отдыхать, не преувеличивая свою, хорошо нам известную, работоспособность. Я беспокоюсь немного за триумфальную сторону дела. Это бывает опасно, но, зная Вас, думаю, что Вы сумеете оградить себя от лишнего и вредного.
Что касается моей малости, то я иногда с грустью думаю о тех временах, когда мне не приходилось отбиваться от всяких предложений и поручений – написать статью или выступить с докладом. Как отказаться, если, например, хотят издать твою старую работенку, которая уже тридцать лет с лишним не издавалась, или сборник статей? А на все это нужно время, все это, как правило, делается в сжатые сроки к юбилею или еще к какому-нибудь крайнему сроку. В результате нет ни здравия, ни внутреннего покоя, а скорее скорого все равно ничего не сделаешь.
Надеюсь, что в этом году нам удастся с Вами встретиться371. Узнаете ли Вы меня? Я здорово постарел. Главным моим бедствием по-прежнему является плохой сон. А Вы по-прежнему, как Гёте, – good sleeper[38]?
Об остальном поговорим в нашем старом духе, как во времена Института Маркса и Энгельса. Нужно, однако, признать, что я совершенно забыл немецкий язык – практики никакой нет, а чтение для разговора дает очень мало. Правда, за это время я лучше, кажется, усвоил русский, хотя и в прежние времена не был в этом отношении безграмотен. Вообще говоря, я лишен особой способности к языкам, а в детские годы не имел возможности усвоить их, как «в хороших семьях». Теперь вот приходится быть болван-болваном. Могу прочесть книгу и по-французски, и по-итальянски, и по-английски, а двух слов не свяжу в устной речи. При моем почтенном возрасте это даже стыдно, но сие от меня не зависит.
Большой привет от Лиды, Игоря и моих детей.
Ваш М. Лифшиц
Будапешт, 6 февраля 1968 г.
Дорогой Миша!
