– Впрочем, это уже неважно. Теперь-то какая разница? Давай лучше подумаем о будущем. Я могу уже завтра прислать за тобой карету. Мы отвезем тебя к переплетчице на болота. Сделаем все тихо, чтобы никто не узнал. А после я заплачу твоему отцу двадцать гиней золотом или банкнотами, как угодно. Что скажешь на такое предложение?
Сердце мое билось так отчаянно, что кольцо Люциана подпрыгивало на груди.
– Нет, – ответил я.
Он изменился в лице. Последовало долгое молчание.
– Ясно, – проговорил он наконец. – Сколько ты хочешь?
– Что?
– Двадцать гиней мало? Назови свою цену.
– Дело не в деньгах.
– Дело всегда в деньгах. Какая цена тебя устроит? Тридцать? Пятьдесят?
– Нет. – Я встал. – Вы не понимаете, да? Мне все равно, были ли у Люциана еще любовники. – На последнем слове голос надломился, но мне было все равно. – Я не хочу обо всем забывать. Это все, что у меня осталось.
– Нежная память о высокомерном, лживом содомите?
Я никогда не слышал последнее слово, но догадался, что оно означает.
– Да.
– Эмметт. – Он отчеканил мое имя строгим, предостерегающим тоном. – Опомнись. Подумай. Пусть будет семьдесят пять гиней. Это очень щедрое предложение.
– Я лучше умру.
– Будь осторожен в своих желаниях.
Я метнул на него гневный взгляд. Каждый дюйм его оплывшего скабрезного лица был мне ненавистен.
Наконец он пожал плечами и встал.
– Что ж, очень жаль. А ведь мы заботились в первую очередь о тебе. – Он пошарил в карманах своего пальто – просторного, мешковатого и слишком теплого для летнего вечера – и достал небольшой сверток. – Кажется, это твое. Рубашка, которую ты давал ему поносить. Он не хотел, чтобы у тебя был повод увидеться с ним снова.
Я взял сверток у него из рук.
– Если понадобится моя помощь, – продолжил он, – твой отец знает, где меня найти. И если сегодня ты не сможешь уснуть и будешь молить, чтобы боль ушла, знай: ты всегда можешь передумать. В этом нет ничего постыдного.
– Я не передумаю.
Он кратко и недобро ухмыльнулся, поклонился и вышел.
Когда я поднял голову, мама стояла в дверях. Я все еще держал в руках сверток, который дал мне Эйкр; вещь принадлежала мне, мать не могла ее забрать. Но она и не пыталась, лишь стояла молча.
– Я не поеду, – проговорил я.
Она медленно опустила тяжелые веки и снова приподняла их с трудом; ей словно стоило больших усилий не закрывать глаза.
– Эти деньги пошли бы Альте на приданое.
– Мама…
– Мы столько сил положили, чтобы не подпускать тебя к книгам. Это злое колдовство, сын. Но мистер Дар… твой друг рассказал тебе обо всем, верно? Я должна была догадаться. Жаль, что мы сразу не поняли, что он за человек.
– О чем ты, мама?
– Мы думали, что уберегли тебя. Мы были так осторожны… – Она прислонилась к дверному косяку и рассеянно накручивала на палец край передника. – Моя мать всегда говорила, что это дурное, противоестественное колдовство. Высасывать из людей воспоминания, стыд, боль и горе… Вот почему переплетчики живут так долго, говорила она. Они высасывают из людей жизнь и кормятся этим. – Ее пустой взгляд скользил по платью, покрытому пятнами муки и сажи. – Но если ты вернешься таким, как был до этого…
Словно что-то застряло у меня в горле.
– Мама, послушай, мы с Люцианом…
– Ступай, – оборвала она. – Просто уйди, Эмметт. Не позорь нас больше.
Я прошагал мимо нее и поднялся наверх. В висках пульсировала кровь; меня всего трясло. Я сел на кровать и прижал к груди свою старую рубашку. В горле набух болезненный комок. Склонив голову, я зарылся лицом в полотно. Что бы я только ни отдал сейчас, чтобы очутиться в объятиях Люциана, вдохнуть запах его кожи под дымкой лавандовой воды.
Ткань в моих руках хрустнула.
В воротник была вшита записка. Казалось, прошла вечность, прежде чем я сумел расковырять шов кончиком ножа. Наконец я достал клочок бумаги и развернул его.
Случись мне в тот вечер с кем-то заговорить, я непременно выдал бы себя. Я весь пылал от предвкушения и раскраснелся, как пьяный. Мне повезло, что я пропустил ужин и выходить из комнаты не было надобности. Лежал, не смыкая глаз, не в силах поверить своему счастью.
Через некоторое время я спустился выпить воды и столкнулся с Альтой на лестнице. Наши взгляды встретились. Через щель в двери ее комнаты на площадку второго этажа просачивался лунный свет, рисуя на верхних ступенях узор из черно-белых треугольников, но внизу, на лестнице, свет был мягким, рассеянным; он опутывал ее щеки и висок прозрачной паутиной. В этом свете трудно было определить ее возраст: она могла быть девушкой, женщиной, старухой. Но взгляд ее спокойных темных глаз не изменился.
– Эмметт? – позвала она.
Голос прозвучал так ласково, что внутри меня затеплилась отчаянная надежда. Что, если она простила меня? Что, если никогда не любила Люциана по-настоящему?
– Да, Альта?
– Прости меня.
