Они сели втроем в лифт. Пара глядела на Шацкого с сожалением, каким и он бы поделился с каждым гостем капитана Мамцажа. Он ответил кислой улыбкой. Оба выглядели на двадцать с чем-то лет, и Шацкому показалось невозможным, чтобы у них были такие большие дети. А может, они так молодо выглядели потому, что были счастливы? И любили друг друга? Часто занимались сексом и помногу целовались в губы? Может, и он выглядел бы моложе, если бы не разношенные гуральские чувяки Вероники и ее пожелтевшая под мышками пижама. Другое дело, что он носил такие же чувяки. И подумать только, что когда-то он говорил, что гуральские чувяки – смерть для мужчины. Ему очень нравилась эта шутка. Однажды он привез две пары с Крупувок [97] – просто так, для прикола. И они носят их каждый день. Даже удобные.
Шацкий оторвал взгляд от попутчиков. Неохотно. Женщина была очень секси, идеально в его вкусе. Не слишком худая, но и не толстая, с приятными женскими формами, полными губами, одета в красное платье в мелкие белые цветочки, с возбуждающим воображение, но не вульгарным декольте. Она выглядела особой, которая часто смеется.
Лифт остановился, и Шацкому захотелось сказать супругам, что у них фантастические дети, но он сдержался. Со времен «С» и его помойки такие замечания не были невинными.
Идя домой, он вспоминал мило спорящих брата и сестру. Он часто думал, не причинили ли они Хельке вреда, не обзаведясь следующим ребенком. Но, может, еще не поздно? Между мальчиком с дефектом речи и его сестричкой с ADHD было шесть-семь лет разницы. Если бы они с Вероникой решились сейчас, между Хелей и ее братом или сестрой было бы восемь. И, возможно, тогда все стало бы проще. Может, не понадобилась бы замена. Может, может, может…
Достаточно решиться. Но для Шацкого, человека, желавшего, чтобы все случалось само собой, а не в результате принятых им решений, такая мысль была сродни решению взобраться на вершину Аконкагуа в ближайший выходной.
Он подошел к своему дому, взглянул на освещенное окно кухни на третьем этаже. Ему не хотелось возвращаться, и он уселся на скамейке, чтобы насладиться июньским вечером. Был десятый час, но еще тепло и светло, пахло остывающим городом. В такие минуты он чувствовал себя соловьем из стихотворения Тувима[98].
– Прости, золотце, но вечер был такой прекрасный, что я шел пешком, – произнес Шацкий вслух и рассмеялся.
Он обдумывал то, что услышал от капитана Мамцажа. Полученная информация ни на шаг не продвинула его вперед. Однако щекотание в голове становилось все более настойчивым. Он был уверен, что пора сообразить, о чем идет речь в деле. Ему казалось, что он услышал все, что нужно, но вместо того чтобы сложить данные в логическое целое, бессмысленно крутил ими, подобно шимпанзе, пытающемуся сложить кубик Рубика.
Странный визит, несколько сюрреалистичный, если взглянуть через замочную скважину семьи, с которой он ехал в лифте. Он подумал о паре молодых – по крайней мере, молодо выглядевших людей – и вскочил на ноги. Чувство щекотания прекратилось, вместо него появилась мысль настолько простая и острая, что причиняла боль.
Теодор Шацкий стал энергично расхаживать перед своим пражским блоком, кружа вокруг зеленой лавки и бетонной помойки и в тысячный раз задавая себе – иногда вслух и с добавлением слова «курва» – вопрос: возможно ли это? Действительно ли возможно?
