Переполох на загонах полностью

— Чего ж стали, наверное, недорого заплатили вам?.. Неужели по шкалику только?.. Дешево слишком, стоило больше бы взять за такое...

Говоря это, почувствовал, как сжалось, свернулось в комочек сердце и забилось чаще и сильнее. Тогда вспом­нил далекие-далекие дни в полку, когда на фронте был. Стояла ночь, и пахота была вязкая от дождя и холодная. А надо было подползти по пахоте к сараю, снять без вы­стрелов белых часовых и спасти своих пулеметчиков, ко­торых белые готовились вешать. Тогда именно вот так билось сердце. Не от страха перед угрозой, что могут за­метить и убить, а от страха, что не успеют своевременно доползти и спасти товарищей. Именно вот так билось то­гда сердце... ту-ту, ту-ту, ту-ту...

— Не тяни, прочь с поля! —кричит высокий.— Чего зубы заговариваешь!.. Вон с земли нашей!..

Но стоит на месте, не идет ближе к Яну. Стоят на мес­те все, несмело поглядывают друг на друга. Ян понял, что мужчины боятся подойти ближе к нему, что возвращается к ним в поле трезвость, и нервным голосом крикнул им:

— Купили вас! За водку купили! Эх вы, люди!..

Оттолкнулся с этими словами от плуга и пошел прямо на мужчин, тяжело ступая по пахоте ботинками, держа руки в карманах.

— Дешево заплатили вам! За коммуну стоило бы боль­ше взять, мы за нее кровью платили...

Мужчины замолчали, растерялись, испугались и нача­ли отступать, поглядывая на его руки в карманах. Ян идет прямо на них, идет и говорит:

— Скажите тому, кто напоил вас, и сами запомните, что коммуна будет жить!..

Идет он — высокий, спокойный, держит руки в карма­нах, тяжело ступает по пахоте большими красноармейски­ми ботинками. Спокойствие его пугает мужчин... Они от­ходят, льнут друг к другу так, чтобы не быть никому впе­реди других, и уже несмелыми голосами выкрикивают:

— Не имеешь права пахать! Не имеешь права па­хать! Наша земля это! Не по закону пашешь ты ее!

Выкрикивают и отходят уже быстрее. Со стороны к Яну подошла мать. Устала она и напугалась. В глазах ее слезы. Она что-то говорит, идя рядом с Яном, то ли отго­варивает, чтобы не шел он за мужчинами, то ли сетует на что-то, не понимает Ян. Мать увидела это и схватила его за рукав рубашки, удержала. Ян остановился и оглянул­ся на мать, увидел на середине загона коня. Конь вылез из упряжки и, стоя боком к плугу, поперек загона, широко взмахивал головою, спасаясь от слепней.

IV

Для Панаса эта встреча была совсем неожиданной. Ве­чером сидели на лавках возле клуба девчата и хлопцы, ожидали начала кино. Пели. Панас сидел молчаливый, слушал. И вдруг у самого его уха девушка крикнула:

— Гляньте, «Коси сено» идет!

— Сидор «Коси сено»!..

Девчата захохотали. Панас глянул вдоль улицы. Там, посередине незамощенной улицы, улыбаясь навстречу мо­лодежи, шел, хромая, Сидор. Идя, он взмахивал правой ногою, словно косой на сенокосе, переставлял ее, относя далеко вправо, нес ногу над самой землей, и она пылила. За это девчата и прозвали его так: Сидор «Коси сено». Девчата смеялись, а Сидор издали, хромая, замахал им шапкой.

Остановился Сидор, поздоровавшись со всеми, сразу. Снял фуражку и, держа ее над головой, улыбаясь, обвел всех взглядом. А потом кивнул головой Панасу и подошел к нему.

— Как будто, не ошибаюсь. Мы, кажись, вместе лежали в лазарете.

Панас встрепенулся, стал вглядываться Сидору в ли­цо, вспоминая, а Сидор подсказал:

— Помнишь, барак такой холодный, тогда все ушли из барака, а ты остался и еще припадочный...

Панас вспомнил.

— Помню, помню хорошо это. Ты, кажется, последним тогда ушел.

— Ага, я раздумывал еще пойти или остаться...

Хлопцы и девчата наблюдали за Сидором и Панасом, слушали их разговор. Их заинтересовала эта неожидан­ная встреча Сидора с новым рабочим, а Сидор, обратив­шись к присутствующим, показал рукой на Панаса и объяснил:

— Вместе мы лежали в больнице. Холод был тогда в больнице больший, чем у нас зимою в кузнечном цеху, а раненых было много, да все такие, что поправлялись. А тут в городе тиф, паника, народ помирает. Ну, а поми­рать никому, конечно, не хочется, вот хлопцы и забузили и оставили барак, сами разбежались кто куда. Все ушли, до единого. Остался только он да один больной, припа­дочный.

— Меня в тот же день перевели в другой лазарет,— сказал Панас,— а того больного тоже куда-то забрали в город. Лазарета того я больше и не видел. Но и злость ме­ня тогда взяла, не знал, что делать. Мороз, холод на дво­ре, а они, не выздоровев как следует, без врачебного раз­решения — домой.

— Чего только не было в те годы,— согласился Си­дор,— и трудного, и веселого было много.

— Много-о!

В клубном зале три раза прозвенел звонок. Начинался киносеанс. Сидор вместе с Панасом пошли в залу.

V

В городе очереди такие уже четвертый день. Четыре дня тому назад в магазинах города не хватило хлеба. Это было вечером. Весть о том, что не хватило хлеба, быстро облетела весь город, и у хлебных магазинов вскоре вырос­ли большие очереди. За хлебом пришли и те, у кого хлеб еще был. Очереди стояли до одиннадцати часов ночи и ра­зошлись тогда, когда магазины, распродав хлеб задолго до этого, закрылись.