Панас подошел к окну, поднял крючок и открыл форточку. Воздух ворвался в комнату холодной струей и закружился по углам, расстилаясь по полу. Галина все так же стояла на одном месте посреди комнаты и смотрела куда-то за окно. На ней новый желтый кожух, голова повязана простым шерстяным платком. Такой она помнится Панасу с давних времен, и такая очень нравится она. Панас отошел от окна, встал рядом с Галиной и сказал, глядя ей в лицо:
— Ты, Галина, очень красивая, когда вот так одета и так платок завяжешь. Не могу я тогда сдержаться.
Галина порозовела на мгновение, потом помолчала некоторое время и, глядя все туда же, за окно, сказала:
— Подумаешь, платок... Небось, в городе у вас лучшие, со шляпками.
В голосе, которым были произнесены эти слова, Панас услышал и иронию, и обиду, и тихо ответил:
— Я ведь теперь о тебе говорю, о твоем платке, так при чем тут кто-то со шляпкою.
Она ничего не ответила, развязала платок, сняла кожух и отошла от печки. Остановилась, прижалась к печке спиной и сказала:
— Закрой форточку, а то будет холодно в хате. Я люблю вот так возле печки погреться. В школе у нас такая печка была, так я на переменах все грелась... Ну, иди и ты погрейся. Стань вот тут.
— А я думал, ты злишься на меня,— ответил Панас и встал рядом с Галиной.— Не люблю я злых.
— Полюбишь, если не любишь еще. Может, думаешь, на тебя и злиться никогда никто не будет?
— Думаю,— сказал Нанас, прижимаясь к ней.
— Ой, ой! А как же, жди, тебя только пестовать будут.
А позже, когда сидели на кровати близко друг возле друга и беседовали, Галина наклонилась к Панасу и, как некогда на огороде, обожгла неожиданным поцелуем его щеку. И смущенному, и радостному Панасу сказала:
— А я... любила тебя... тогда...
Панас спросил:
— А теперь?
Взял ее руки, сжал их в своих.
— Может, и теперь люблю, но ведь теперь...
Хотела сказать, что замужем. Панас угадал это. Привлек ее к себе, обнял, стал целовать. Когда отпустил, Галина отшатнулась, поправила на голове сбитую набок косынку и заговорила.
— Ну и здоров ты... Нельзя же... По деревне нашей сплетни разные ходят,— сказала она,— до моего Макара дошли уже. Говорят, что я с тобой гуляю.— Она улыбнулась.— Что потому и за колхозы говорю. Болтают, а мне только смешно как-то. Совсем я этого не боялась. И знаешь,— продолжала она,— я это так, по правде тебе скажу, мне как-то назло им хочется, чтобы так было, как болтают. Поэтому нарочно с тобою сюда пошла... А мне лучше, мне хорошо с тобою... Я для тебя одного берегла себя, долго берегла, но ты не пришел...
Далеко за лесом пряталось большое позолоченное багрянцем солнце. Поздний луч его заглянул через окно в комнату и, задержавшись на минуту на теплой печке, пополз по белому сверкающему изразцу вверх под потолок и там пропал.
Попрощавшись, Галина сказала?
— Ты не иди со мной, не надо, я одна, а то еще увидят... Чтобы только Макар не узнал, что я с тобою вот так уже... Я его не боюсь, но ругани его не люблю, надоело уже... Он догадывается про нас, но не знает. Тебя не любит, поэтому он никогда в колхоз не пойдет...
* * *
Опять, все в той же хате, собиралось собрание. Панас вышел на крыльцо закурить. Вслед за ним вышел немолодой мужчина и тоже начал сворачивать папиросу. Закурил, подал спичку Панасу.
— Все уговариваете, товарищ?
— А что?
— Да как сказать... страшновато оно, если бы кто-нибудь первым пошел.
— Почему если бы кто-нибудь? А сам ты, дядька, почему не хочешь первым? Возьми кого-нибудь из соседей, из родственников, и будешь первым.
— Я не против, но первым, это, брат, товарищ, не наше дело. Никогда я такой не видел жизни, а тут наслушаешься разного по людям страшного...
— Разве кто пугает?
— А как же!
— Кто?
Крестьянин подумал немного и сказал:
— Да так, которые сами себя... А может, кто-нибудь и запишется.
— Ничего, запишется кое-кто, а потом и все.
— Может. Мы не против. Может, и мы, немного подумав, запишемся.
— Конечно. Уже три заявления есть.
— От кого?
— От Мышкина и еще от двоих.
— Он подал? — в голосе крестьянина прозвучало не то удивление, не то тревога.
— А что? Каков он? — спросил Панас. Крестьянин помолчал, раздумывая.
— Человек, как человек, но не думал я, чтобы он пошел на такое.
— А вот пошел. Ну, идем в хату, делегаты, может, что-нибудь скажут.
— Ах, что они скажут. Может, и на собрание не пришли.
Панас пошел в хату. Когда он зашел за стол, в хате стало тихо. Люди приготовились слушать.
— Поговорим, дядьки,— сказал он.
— Чего говорить,— откликнулся один из крестьян,— ты говори, а мы послушаем.
— А потом мы поговорим,— вставил слово другой,— а ты послушаешь.
— Я уже все сказал, а теперь вы должны. Пускай делегаты расскажут, что видели в коммуне.
Крестьяне в передних рядах оглянулись, чтобы посмотреть, есть ли на собрании делегаты. Возле печи стояла одна лишь Палашка.
— А что они скажут? — послышалось несколько голосов.— Есть ли у них что сказать...
— Как это? Что видели, о том пусть и расскажут.
— Хорошего, наверно, мало видели,— крикнул кто-то из-за угла.
