Галина не двинулась. Муж взял мешок и с трудом один втянул его на снопы, а там забросал сеном и заложил сверху снопами. Галина полезла за сеном для овец. Когда сбрасывала сено, увидел муж ее обнаженные, выше чулок ноги, и почему-то вспомнил ее беседы с Панасом на собраниях. Перелез со снопов на сено, подошел к ней. Она, раскрасневшаяся от работы, молодая и здоровая, будила кровь. Муж взял ее за плечи, обнял и колючей щекой своей начал водить по лицу, искал губы, чтоб поцеловать; Галина сперва удивилась, потом встретилась с его взглядом, полным страсти, и, испугавшись, легко оттолкнула его.
— Ты чего толкаешься?
— А чего ты лезешь? Мало ночи, что ли?
Тогда он схватил ее опять и, сжимая в объятиях, стал сгибать ее тело, чтобы повалить на сено. Галина теперь уже со злостью сильно толкнула его и вырвалась.
— Отойди! Чего ты?..
Соскочила на ток, стала подбирать в подстилку сброшенное на ток сепо.
Муж, разгоряченный и злой, стоял на сене.
— Знаю, почему ты так,— сказал он.— Комиссарского не попробовала ли?
Грязные и злые слова мужа обидели ее. Галина подняла голову, глянула на него и зло, с обидою в голосе, спросила:
— Ты что ж это выдумал?
Муж отвел глаза в сторону и, слезая с сена, ответил:
— А на собраниях как ты с ним? Думаешь, не понимаю? Если поймаю, прибью, ногой в хату не ступишь!
Ничего не ответив, Галина взяла сено и ушла.
* * *
Доение коров было поручено специально выделенным для этого восьми женщинам. Одна из них, старшая по возрасту, Гарпина, была назначена ответственной за доение и распределение молока. Но когда вечерком впервые восемь доярок направились в коровники, за ними сразу же пошли, торопясь с кувшинами и доенками, женщины. Они пришли получать молоко и проследить, как будут доиться коровы, не отольет ли молока куда-нибудь тайком доярка. И по этой причине в этот вечер у Клемса с женой опять произошла ссора. Заметив, что с доенкой по улице пошла соседка, она бросила топившуюся печь, отодвинула от горячего угля чугуны и, схватив кожух, начала искать, что бы такое взять с собою.
— Куда ты? — спросил Клемс.
— Молоко ведь любишь жрать, а корову отдал, так вот и надо бежать!..
— Еще ж не подоили?
— Жди, пока подоят, так все покрадут!
— Кто это будет красть, что ты плетешь?
— Сами ж вы посадили таких, и не будешь знать, где поденется! Гарпину нашли старшей посадить...
— А почему нет?
— Тогда будешь знать почему. Она яловку в хлев привела, а кричит, словно троих дойных.
— Так что она их съест? Пускай кричит.
— Тогда ты вот такой кукиш съешь.
— У-у-у, чтоб тебя, луковица ты несчастная!.. Болтает и болтает без конца, и что ей уже надо? Скажу уж, чтоб тебя разве старшей назначили.
Последних его слов жена уже не слышала. Она достала из-под лавки кувшин и не вышла, а выбежала из хаты.
У коровников собралась большая толпа женщин и несколько мужчин. Многие из них стояли в хлеву, наблюдали за работой доярок.
Гарпина, подоив корову, выходила из загородки и, держа в руке ведро, поворачивалась, пристукивала башмаками по мерзлой утоптанной земле и припевала:
Как в садочке голубочки на веточки сели,
Плачет хлопец, девок просит, чтобы свадьбу спели...
И, важно повернувшись на месте, она еще раз пела те же слова и, согнувшись, лезла под жердь в загородку к другой корове.
Мужчины смеялись, шутили.
— Гарпина в колхозе у нас спектакли давать будет.
— Мы работать, а она, чтоб веселей было, будет петь и танцевать.
И просили Гарпину спеть еще. Гарпина просила подождать, пока подоит корову, а, подоив, опять с приплясом шла к следующей корове и пела:
Девкам хохот, девкам смех:
В холостяцкой хате
Угости скорей горелкой,
Чтоб могли гуляти...
Когда закончили доить и вынесли последнее молоко на доски, лежащие у коровника, женщины столпились возле ведер с молоком и заговорили, закричали, перебивая друг друга. Одна кричала, что не всех коров подоили, что это по молоку видно, что, если бы подоить всех как следует, можно было бы залиться молоком. За ней другие кричали, что дояркам все равно, подоена корова или нет, что они своих только хорошо доят.
А возле досок Гарпина медной кружкой черпала молоко из ведер и переливала его в доенки и кувшины. Получив молоко, некоторые женщины шли домой. Некоторые опять лезли в толпу и, обиженные, что не они, а Гарпина раздает молоко, начинали кричать, что кое-кто привел три штуки, а кое-кто ни одной, что нет правды, потому что тот, кто не привел ни одной, и ест и пьет больше того, кто привел трех коров. Другие в ответ первым начали с еще большей злостыо кричать, что минулось богатым богатое и что пришла бедняцкая пора. Еще кто-то кричал, что по ночам некто доит коров и ест и масло, и молочко, что некто крадет из закромов обобществленное зерно, и тогда нечем будет весною сеять поле.
Крики эти и говор умолкали в сумерках. Доярки уносили в общую клеть молоко, оставшееся после раздачи. За ними уходили на улицу женщины и разбредались по своим дворам.
