Ведро оказалось наполовину заполнено водой. Довакин сначала вволю напился, а потом всполоснул рожу. В миске лежала не первой свежести краюха хлеба, которую он, недолго думая, схватил и принялся нажёвывать. Другой рукой он поправил волосы, и тут же вспомнил про призванный удерживать их обруч, не обнаружив таковой на лбу. Впрочем, предмет сразу отыскался на сенном ложе и снова был устроен на голове. Видать, слетел, когда его носителя грубо бросили. Сдёргивать одежду с Лейфа никто не стал: он сидел всё в том же расшитом кафтане и богатых красных сапогах. Правда, теперь наряд был измят и несколько колосков сена на него налипли.
Ещё не покончив с краюхой, он отряхнулся от колосьев и поднялся на ноги, решая поглядеть на соседей. Так как сидел он до этого напротив «окна» левой камеры, то и заглянул первым долгом в неё. Там находился вполне обычный молодой бретонец в изорванной рубахе, который, увидав Довакина, заговорил первый:
– С добрым утром, богатенький. Как спалось?
– Это я-то богатенький? – непонимающе переспросил Лейф, вальяжно жуя булку.
– Хотя, рожа у тебя как у матёрого головореза с большой дороги, – сказал бретонец, вглядываясь в лицо норда. – Но платье… точно у белоручки из знатного рода. Проклятье, да ты можешь быть вообще кем угодно!
– А ты и не утруждайся думать, всё одно не догадаешься, – философски ответил Довакин. – Слишком длинно рассказывать, кто я такой.
– О, так у нас тут сэр Загадка в тюрягу загремел, – продолжал сосед слева. – А имя своё хотя бы назовёшь?
– Отчего бы не назвать. Лейфом меня именуют, – ответствовал Довакин, не видя больше смысла в маскараде.
– И за что же такой таинственный Лейф угодил в талморские казематы? – спросил бретонец, устраиваясь на своём ложе.
– На приёме перепил и надебоширил немного, – отстранённо проговорил норд.
– Немного, говоришь? Ну право, дурачка-то из меня не делай, – сосед поудобнее разлёгся на сеновале. – За «немного надебоширил» талморцы в подземелье не волокут, там явно что посерьёзнее. И почему ты ведёшь себя столь странно, как будто всё так и задумано? Ох, не нравишься ты мне, Лейф. Мутный ты какой-то.
– А ты, стало быть, не мутный ни разу. Развалился, вон, как редгардский эмир на подушках. Наложниц токмо не достаёт для цельной картины.
– Я стараюсь сохранять положительный настрой, хоть и участь моя незавидная, – сказал бретонец, заметно помрачнев.
– И кто же ты таков будешь?
– Меня зовут Этьен, я из Рифтена. Эти высокоманерные жёлтые рожи считают, что я знаю местоположение старика, который там скрывается. Уж знать не знаю, зачем он им понадобился, но допрашивали меня уже два раза. Меня пока особо не трогали, да вот боюсь, что в следующий раз уже поведут в пыточную. А я подходящего старика хоть и видал в Крысиной норе, но где он живёт не интересовался. Надеюсь, они подумают и поймут, что я уже и так им всё выложил.
Этьен подхватился на ноги и подошёл к разделительной решётке. Он посмотрел Лейфу точно в глаза и нешуточно проговорил:
– Уж не серчай не меня, кто бы ты ни был. Сам понимаешь, нахождение в неволе не делает человека добрее. Да и скучно здесь до жути, хоть на стену ползи. Две камеры слева пустуют, а та увечная не желает со мной говорить.
У Довакина и в мыслях не было сердиться на соседа. Норда заинтересовала только последняя фраза, на счёт которой он и переспросил:
– Какая ещё «увечная»?
– А ты разве не видел? – непонимающе посмотрел бретонец. – Вон, в камере справа от тебя сидит.
Лейф осознал, что так и не обратил внимание, кто находится в правой комнате. Он отошёл от Этьена и заглянул туда, норовя поглядеть на вторую соседку. Пошарив глазами по камере, Довакин обнаружил сидящую в ближнем углу стройную фигуру, одетую в грязную рубаху, штаны и сапоги. Он сначала не рассмотрел лицо узницы, скрытое длинными, спутанными прядями рыжих волос. А когда она подняла голову и рассмотреть удалось, он чуть не выронил хлебную краюху из рук.
На Лейфа смотрела молодая женщина-бретонка, чьё лицо было настолько сильно изуродовано шрамами, что сразу и не сосчитаешь их количество. Больше всего выделялся длинный рубец, проходящий под левым глазом и упирающийся в губу; а также след от рваной раны прямо посередине лба. Единственным более-менее живым местом оставалась правая щека, но даже туда доставал шрам, начинавшийся где-то под волосами (скорее всего от правого уха). На левом виске и частично на шее была обуглена кожа. Однако, несмотря на всю свою обезображенность и неопрятность, девушка показалась Довакину невероятно красивой и притягательной. Она обладала необычными фиолетовыми глазами, в которых читалась молчаливая решимость и стремление бороться до конца. Всем своим видом она напоминала матёрую волчицу, по нелепой случайности угодившую в охотничий капкан.
– Ну и ну… И это меня ещё висельником называют… – выговорил Лейф на эмоциях, вспоминая свои жалкие три шрама на лице.
– Вот-вот, я тоже в немалый осадок выпал, как увидал её, – ответил Этьен вместо девушки. – Где же эту красавицу так угораздило?
