– Вот именно, редкость. Думаешь, это простая случайность? А что, если сейды как раз и помогли им найти друг друга? Теперь им осталась самая малость – суметь отыскать самих себя. И это я им тоже уже говорила.
– А если без загадок?
– Ты поглупел, старый нойд! – внезапно рассердилась лопарка. – Не ты ли рассказывал им только что о двух душах, об истинной сути человека, его основе? Пусть ищут в себе ее, пусть слушают свое глупое сердце!.. Они уже любят, но не могут это понять, они уже счастливы, а все еще блуждают в потемках…
Старая саамка взмахнула рукавом с затейливым орнаментом, и ночь сразу сменилась днем, погас костер, вместо белого оленя перед Полиной и Павлом стоял одноногий седовласый шаман с лучистыми молодыми глазами, опустив к полу кобдас и колотушку из оленьего рога.
– Ого! – выдавила Полина. – Здорово!.. А я думала, вы в костюм наряжаться станете, мухоморы есть…
Нойд рассмеялся.
– Мухоморы? Что ж, едали и мухоморы. Только у меня теперь желудок слабый, годы не те. Но и чай мы не совсем простой пили. А костюм… Нет у саамских нойдов каких-то специальных костюмов. Костюмы всякие, маски – это театр, работа на публику. Настоящему нойду кобдаса и поченя достаточно. Даже одного поченя. Но без бубна вам бы трудней было души освободить.
– А почему мы там двигаться не могли? – спросил Павел. – И почему вы были в виде оленя?
– А для чего вам было двигаться? Я вам оставил глаза и уши, этого вполне хватило, разве не так? А сайва сароа – священный олень – это тот, в кого воплощается душа нойда в его странствиях между мирами. – Шаман помолчал, снял пояс, убрал его вместе с бубном в кладовку и повернулся к ребятам: – Ну что, вопросы есть еще?
Павел, который с сожалением убедился уже, что вновь находится в женском теле, скользнув смущенным взглядом по напрягшейся фигуре Полины, сказал:
– Даже не знаю. Ерунду какую-то старуха опять наговорила…
Полина неожиданно вспыхнула и резко отвернулась. Николай Викентьевич заметил это и одними глазами улыбнулся:
– Не все так считают, как я погляжу. И ты тоже не горячись. Спокойно ее слова обдумай. Я-то все понял, что она хотела сказать. Только если разжую и в рот вам положу – толку мало будет.
В воздухе повисла напряженная неловкость. Полина первой поняла, что настало время прощаться.
– Спасибо вам, Николай Викентьевич, – сказала она. – Вы просто замечательный человек! Я таких еще не встречала никогда. И за чай вам спасибо, и за варенье.
– Кстати, возьмите-ка баночку! – шустро заковылял на кухню старик и вернулся с литровой банкой золотой, словно мед, морошки.
Полина приняла гостинец, Павлу Николай Викентьевич пожал руку, а когда ребята уже ступили за порог, сказал:
– Вы мне позвоните завтра! – и назвал номер телефона.
– Позвоним, – кивнул Павел. – Вы – наша последняя надежда…
– Неужели ты ничего не понял? – горестно покачал головой нойд. – Все уже и так в ваших руках.
Домой они вернулись, когда уже начинало смеркаться. При выезде из Кулозера с ясного, густого предвечерней синью неба, доносились приглушенные раскаты грома. Видимо, предсказанию старого шамана ближе к ночи суждено было сбыться. Но в свой город они успели прибыть до дождя.
Полина остановила машину возле своего подъезда. Павел вышел, неловко потоптался и медленно направился к стоявшей поодаль красной «семерке».
– Ты куда? – хрипло бросила вслед Полина.
– Домой, – пожал плечами остановившийся Павел.
– Не глупи.
– В каком смысле?
– Сам не знаешь, в каком? – разозлилась Полина. – Что мы теперь по отдельности делать будем? А завтра на работу еще… Надо ведь что-то придумать.
Про работу Павел совершенно забыл. А вспомнив, почувствовал себя дурно. Как он заявится на завод в таком обличье? А если не заявится вовсе – что будет?..
Он снова потоптался и неуверенно зашел вслед за Полиной в подъезд.
– Сейчас я поужинать соображу что-нибудь, – сказала «девушка», войдя в родную квартиру. – А потом будем что-то придумывать. Правда, у меня в голове не укладывается, что именно…
– Слушай, – почесал живот Павел. – Может, я все-таки приму душ, пока ты готовишь? А то у меня… у тебя, то есть, все тело уже зудит. – Он торопливо добавил: – Я даже свет зажигать не буду!
– Ладно, – угрюмо буркнула Полина. – Сейчас белье соберу… А свет не включай! Дверь оставишь открытой, хватит с тебя.
Павел встал под теплые упругие струи и даже зажмурился от блаженства. Хорошо-то как! Понежившись под «дождиком» минут пять, он намылил мочалку и стал тереть грудь, живот, бока, спину, постанывая от наслаждения. От простого наслаждения освобождаемой от грязи и пота кожи. Но в голову тут же пришли и другие мысли, от которых Павел, как ни старался, отделаться так и не смог.
