«Зачем они это делают? — в очередной раз за последние шесть вечеров подумал Питер. — Чего ради возвращаются домой? Что руководит этим непонятным стремлением? Тоска по своей человеческой ипостаси? Желание попрощаться с близкими? А ведь говорят, у вирусоносителей нет души…» Когда Питеру исполнилось восемь, его выпустили из Инкубатора в сопровождении Учительницы, которая все ему объяснила. Мол, в крови у инфицированных живет крошечное существо под названием вирус, разъедающее душу. В организм оно проникает через укус, как правило, в шею. Попадет вирус в кровь, и все — душа погибает, тело веками скитается по планете, но человека, которым некогда был вирусоноситель, уже нет. Это считалось непреложным фактом, основополагающей истиной, на которой базируется остальное. Интересоваться душой вирусоносителя то же самое, что гадать, почему вода мокрая! Тем не менее в сгущающихся сумерках седьмого и последнего дня исполнения Вахты милосердия — завтра брата объявят умершим, его имя высекут на Камне, имущество увезут в Лавку, починят, подлатают и перераспределят в Равной доле — Питер недоумевал: как же вирусоносителей тянет домой, если у них нет души?
Теперь солнце стояло в одной ладони над горизонтом, еще чуть-чуть — и нырнет за волнистую кайму, где заканчивается гряда холмов и начинается долина. Даже в разгар лета ночи сменяли дни резко, одним стремительным рывком. Питер заслонил глаза от кровавого сияния заката. Где-то там, за заваленной срубленными деревьями огневой линией, за пастбищами Верхнего поля, свалкой с большой ямой и штабелями мусора, там, за чахлым лесочком на дальних холмах, лежали руины Лос-Анджелеса, а еще западнее — невообразимый океан. Питер выяснил это в библиотеке Инкубатора. Вообще-то оставленные строителями Колонии книги давно объявили ненужными, разлагающими неустойчивую психику Маленьких, которым не полагалось знать о вирусоносителях и печальном конце Старого времени, однако небольшую часть сохранили в библиотеке. Порой Учительница читала им про мальчиков и девочек, волшебников и говорящих животных, населявших лес, спрятанный за дверцами шкафа, или разрешала выбрать книгу на собственный вкус, смотреть картинки и даже читать самостоятельно. Любимой у Питера стала «Океаны вокруг нас» — он снова и снова брал поблекший от времени том с прохладными, пахнущими сыростью страницами и ветхим переплетом, который не рассыпался лишь благодаря кускам желтой изоленты. На обложке стояло имя автора — Изд Тайм-Лайф, а под ней скрывались чудесные фотографии и карты. Взять хотя бы карту мира, на которую нанесли все материки и океаны. В первый раз названия океанов Питеру прочла Учительница: Атлантический, Тихий, Индийский, Северный Ледовитый. Мальчик часами сидел на коврике в Большой комнате и переворачивал страницы, завороженный синевой водного пространства. Земля, как выяснилось, круглая. Эдакая вращающаяся в небе росинка, голубой от воды шарик… Вся вода на планете взаимосвязана: и весенние дожди, и зимний снег, и то, что льется из насосов, и даже облака оказались частью Мирового океана. «Где этот океан? — спросил он однажды Учительницу. — Как его увидеть?» Та в ответ лишь засмеялась, как всегда, когда он задавал слишком много вопросов, и, покачав головой, рассеяла его детские сомнения. «Может, океан существует, может, нет. Маленький Питер, это же только книжка! Не забивай себе голову!»
Но ведь океан видели и отец Питера, великий Деметрий Джексон, Председатель Семейного совета, и дядя, Уиллем Джексон, Первый капитан Охраны. Они вместе возглавляли Конные экспедиции, которые отъезжали от территории Колонии дальше всех с начала Нового времени. Отец и дядя скакали на восток, навстречу утреннему солнцу, на запад, к горизонту, а потом в пустые города Старого времени, и каждый раз возвращались с невероятными, леденящими душу рассказами. Сильнее всего Питера потрясла история о месте под названием Лонг-Бич и океане. Питер со старшим братом сидели на кухне их маленького домика и жадно ловили, смаковали каждое слово отца. «Представьте себе, — говорил отец им с Тео, — только представьте себе: земля сменяется бескрайней вздымающейся синевой, похожей на перевернутое небо. Среди этой синевы проступают ржавые остовы больших кораблей. Они там повсюду, целыми тысячами, словно затопленный город…» Вообще-то Деметрий разговорчивостью не отличался: лишь изредка словечко обронит, а так — то руку на плечо положит, то кивнет, то нахмурится, но экспедиции развязали ему язык. «На берегу океана чувствуешь, как велик мир, — продолжал он, — как безмятежно спокоен, пуст и одинок. Сколько лет люди не любовались красотой океана! Мы даже название его забыли!»
