– Ну, кого-то же нужно отправить, и, вероятно, Джимми считает лучшим кандидатом меня.
Маус постаралась изобразить заботливую жену.
– Пожалуйста, будь начеку! Бдительность, бдительность и еще раз бдительность!
– Такое ощущение, что ты говоришь серьезно!
Маусами даже с ответом не нашлась.
– Конечно серьезно, Гейлин! – устало проговорила она.
– Даже если не серьезно, мне все равно приятно!
«Надо сказать ему правду, – подумала Маусами. – Взять и сказать!»
– Ладно, езжай! – Она снова взялась за вязание. – Я буду ждать тебя.
– Ты и впрямь считаешь меня дураком? – Гейлин пристально взглянул на жену. Его правая рука как будто непроизвольно дернулась к ножу.
– Я… этого не говорила.
– Вот и хорошо, потому что я не дурак.
Воцарилась тишина. Правая рука Гейлина поползла к поясу и застыла у рукояти ножа.
– Гейлин, – шепнула Маус, – что ты делаешь?
Вопрос словно вырывал Гейлина из транса.
– То есть? – ошарашенно спросил он.
– Ты так смотришь, а рукой… Что с твоей правой рукой?
Гейлин взглянул на руку и чуть слышно хмыкнул.
– Не знаю, – честно признался он и наморщил лоб. – Вот до чего ты меня довела!
– Разве тебе на мостки не пора? Тебя уже наверняка хватились!
Гейлин смотрел не на нее, а словно внутрь себя.
– Пожалуй, пойду… – буркнул он, но не сделал ни шагу и руку от ножа не убрал.
– Давай через неделю увидимся, – кивнула Маус.
– О чем это ты?
– Ну, сам же говорил: тебя на станцию отправляют.
– Да, да… – Судя по выражению лица, Гейлин вспомнил, в чем дело. – Да, я завтра уезжаю.
– Пожалуйста, береги себя! Я серьезно… Будь начеку!
– Да, постараюсь!
Шаги Гейлина заскрипели по полу, а потом стихли: дверь Большой комнаты захлопнулась. Лишь тогда Маусами поняла, что вытащила спицу из вязания и сжимает ее в руке. Знакомая с детства комната вдруг показалась огромной и зловеще пустой: ни кроваток, ни Маленьких.
По спине пробежала ледяная змейка страха: вот-вот случится что-то ужасное.
Проворней тени, мимолетней сна,
Короче молнии во мраке черном,
Когда она осветит твердь и землю,
И раньше, чем успеешь молвить «Гляньте!»,
Пожрется челюстями темноты;
Так быстро исчезает все, что ярко.
С тех пор как приехал последний автобус, ровно девяносто два года, восемь месяцев и двадцать шесть дней Первая колония жила следующим образом:
В свете прожекторов.
Под властью Единого закона.
Согласно традициям.
Согласно инстинктам.
Сегодняшним днем.
Узким кругом: Первые семьи, Приблудшие, потомки тех и других.
Под защитой Охраны.
Под властью Семейного совета.
Без прошлого.
Без внешнего мира.
Без звезд.
Для Тетушки Ночь звезд и ножей началась так же, как многие предыдущие: она сидела на крохотной душной кухоньке и писала в дневнике. После обеда она сняла с веревки новую порцию высохших страниц – они всегда напоминали ей кусочки застывшего солнца – и остаток дня доводила их до ума: обрезала края, осторожно снимала обложку из ягнячьей кожи и подшивала новые листы. Работа отнимала много времени, требовала аккуратности и внимания, зато результат доставлял ни с чем не сравнимое удовольствие. Когда Тетушка отложила нитку с иголкой, зажглись прожекторы.
Почему все уверены, что дневник у нее один? Если не изменяла память, этот блокнот был двадцать седьмым по счету. Казалось, стоит выдвинуть ящик стола или открыть буфет – наткнешься на очередной «том» дневника. Наверное, причина заключалась в том, что она не ставила их на полке корешок к корешку, а рассовывала куда попало. Зато каждая находка радовала, как встреча со старым другом.
Истории в блокнотах повторялись: Тетушка описывала Старый мир. Порой новые эпизоды сами всплывали из недр памяти. Например, как она смотрела телевизор: перед мысленным взором появлялся мерцающий голубой экран, а в ушах звучал недовольный голос отца: «Ида, выключи чертов ящик! От него у тебя мозги набекрень!» А порой воспоминания оживлял солнечный свет, льющийся сквозь листву, или запах ветра. Тетушка закрывала глаза и видела фонтан в парке – его брызги казались хрустальными! – или подругу Шариз, которая жила за углом. Вот они вместе сидят на крыльце, и Шариз показывает выпавший зуб с окровавленными корешками. «Зубной феи точно нет, но кто мне доллар принес?» Вот мама в своем любимом бледно-зеленом платье складывает на кухне выстиранное белье – как славно пахнут чистые полотенца!
Любой новый эпизод означал целую ночь за дневником. Ведь воспоминания – как лабиринт: откроешь дверь, а за ней вторая, за второй – третья…
«Сегодня напишу о другом, – подумала Тетушка, когда окунула перо в чернила и разгладила чистую страницу. – Не о прошлом, а о Питере, о мальчике, в душе которого сияют звезды. Может, он и сам придет!»
