- Да, конечно. Я думаю, всем нужно ознакомиться – он встал из-за стола, подошел к окну, скрестив руки за спиной, и стал смотреть во двор, на окружающий лес, еще почти не тронутый проектировщиками и строителями.
Территория уже начавшего свою жизнь Центра была огромна по городским масштабам. Как Алексею удалось пробить такой участок, он не спрашивал. И то, что его усадьба граничила с территорией Центра, тоже было удачей. Этот кусок леса, еще не занятый дачниками и не подходящий под сельскохозяйственные угодья, оказался для них подарком судьбы. Возможно, его резервировали для других целей, но на сегодня все сложилось замечательно. Участок как нельзя лучше подходил их целям. Река, сосновый бор, свежий воздух.
И планов, планов...
Иван Данилович прекрасно отдавал себе отчет, что совершенно бесконтрольно Совет не позволит ему работать. Но до последнего надеялся, что, пусть уж не до первого выпуска, но хотя бы несколько лет, у него будут развязаны руки.
Но увы! Это распоряжение Института ясно показывало, что той свободы, о которой он размечтался, не будет.
И уж совсем ударом под дых было назначение Андрея куратором Центра.
Прямо за окном, как живые, колыхались ветви сосен, отклоняясь в одну сторону от порывов ветра, и тут же возвращаясь на место. Мысли Данилыча унеслись в детство, в далекие восьмидесятые.
* * *
Глава 17. ч.1
Совсем пацаны, шестилетний Ванька и трехлетний карапуз Андрюша. Они были соседями по бараку. Нет, их барак не был похож на те корявые грязные строения, что любят показывать в нашем кино. Это был одноэтажный, длинный деревянный дом на четыре семьи, разделенный соответственно на части. В каждую вело отдельное крыльцо из просторного продолговатого дворика, с противоположной стороны дома, застроенного дровяными сараями. И никакого асфальта или бетона, только мягкая, вытоптанная по дорожкам трава и невысокие кусты неприхотливых цветов ромашек, бархатцев, календулы, что высевались и всходили сами по себе.
Ваня был одним ребенком в семье, Андрюша тоже. Только у Вани были мама, папа, и даже бабушка. А соседке, матери-одиночке, приходилось часто оставлять ребенка на соседей. Поэтому, Ваньке постоянно приходилось нянчиться с малышом. Так и росли они рядом, почти братья, почти родственники. Ваня привык присматривать за подрастающим Андрюшей, и считал себя ответственным за него.
А мальчишка рос исследователем. Все, начиная от будильников, магнитофонов и заканчивая живыми доступными ему по возрасту существами – букашками, бабочками – вызывало у него живейший интерес и стремление разобраться, как оно там устроено. Ваня же, напротив, рос мальчиком жалостливым, сочувствующим не только всему живому, но и каждой сломанной веточке или затоптанному цветку. Более того, он бережно относился к любой сделанной вещи, справедливо считая, что человек, создавая ее, отдал кусочек своего времени, своей жизни, своей души, и относиться к этому нужно соответственно.
Много позже он понял, что уже тогда чувствовал, но не смог бы объяснить, если бы у него кто спросил. Что сломать, порвать, выбросить что-то, это как украсть у незнакомого человека, сделавшего вещь, кусочек его жизни и выбросить на помойку. И с этим чувством он прожил всю свою дальнейшую жизнь, пытаясь привить подопечным осознание драгоценности жизни в любых ее проявлениях.
* * *
- Андрюха, пойдем быстрей, там комиссия приехала, всем в зал надо – нетерпеливым шепотом сообщал Ванька засевшему в кустах мальчишке.
- Отстань – отмахнулся Андрей – не пойду!
- Не будешь же ты всю жизнь здесь сидеть. Все равно придется рассказать. – Ваня присел рядом, сокрушенно глядя на друга.
Мальчишка захлюпал носом, собираясь разреветься. Ваня обнял его за плечи и притянул голову к своему плечу.
- Ну… Не плачь… Пойдем, Нина Ильинична велела тебя привести.
Размазывая слезы, первоклассник Андрюша выполз из своего убежища и поплелся за Ваней, больше всего мечтая о том, чтобы его оплошность не заметили, или уж заметили, но не сейчас, потом… Он же не хотел ничего плохого. Просто ему было интересно, как материки на глобусе будут выглядеть, если он будет стоять не наклонно, а вертикально… и покрутить… и посмотреть, что сверху…
В актовом зале, как учителя называли большую комнату, очень похожую на их класс, только без парт в два ряда, творилось что-то непонятное. Ваня думал, что всех сейчас заставят раздеться и будут осматривать, как парней перед армией. Он видел весной, как работала комиссия. Подсматривали с мальчишками в неплотно закрытые шторы.
Но сейчас их учительница по одному подводила детей к сидящему за столом крепкому мужчине с пронзительными глазами. Который бегло оглядывал каждого цепким прилипчивым взглядом, некоторым задавал один-два вопроса, пристально глядя в глаза, и отпускал.
