А когда пошла на четвертый — довольно высокую живую изгородь и ров с водой, — зрители заметили, что кобыла переменила свой норов, и захлопали наезднику.
Главным образом — наезднику.
Исакович на этой высокой лошади необычной масти выглядел великолепно.
Кобыла, будто услышав рукоплескания, весело фыркая, перешла в карьер.
Павел почувствовал, что на пятый барьер она несет его по собственной воле.
Перед ним были три бревна, сквозь которые поблескивала вода в глубоком рве.
Времени думать не было.
Лиса перелетела через барьер сильно и безупречно.
Наезднику оставалось только, когда она подкинула задние ноги слишком высоко, отклониться назад.
Довольные зрители захлопали в ладоши.
Лошадь помчалась дальше. Исакович увидел шестое препятствие — высокую стену, которую преодолеть, казалось, было невозможно. Стена приближалась с невероятной быстротой.
Кобыла неслась прямо на нее, словно вот-вот об нее ударится.
На ипподроме стоял сплошной гул.
У Павла было такое чувство, что кобыла рвется у него из рук, и он почти беспомощно прижался к холке. Его голова сама собой склонилась вправо и припала к шее лошади. Они точно слились в одно целое.
В решающее мгновение он подал ей знак, и Лиса взвилась, словно подхваченная ветром птица. Подскакав в сумасшедшем карьере к стене, Лиса красиво и высоко взлетела — барьер был взят.
Все рукоплескали.
Прежде чем Павел успел опомниться и о чем-либо подумать, кобыла устремилась к седьмому препятствию под названием «Могила». Это была еще более высокая стена, стоявшая во рве, который был заполнен водою, выше человеческого роста. Лиса мчалась с такой стремительностью, что, даже если бы он захотел, он не смог бы остановить ее.
Слышно было лишь, как Павел крикнул:
— Лиса!
Офицеры видели, как, словно подхваченная волной, лошадь подняла передние ноги, подобрала их в воздухе и, перелетев через ров, опустилась на землю. Прыжок был таким невероятным, что какое-то мгновение казалось: всадник и лошадь упадут головой вперед. Но кобыла мягко приземлилась, яростно вскинув голову, словно хотела разорвать узду и сбросить с себя и седло и всадника.
Ипподром захлестнула буря криков и рукоплесканий. Павел с трудом сдержал скачущую Лису, которая перестала трясти и махать головой только после того, как он прижался к ее гриве и, что-то нашептывая, стал гладить ей шею.
Ликуя от радости, он еще раз проехал мягким галопом круг и остановился перед ложей; навстречу ему вышел Костюрин.
Шевич подбежал к Павлу, словно хотел помочь ему сойти с лошади. Павел вполголоса по-сербски нехорошо обругал его.
Кобыла наконец остановилась. Разгоряченная, вся в пене.
Павел соскользнул на землю и принялся вытирать ее и гладить. Лошадь дрожала.
Когда подошел конюх, чтобы ее увести, Лиса повернула голову и посмотрела на своего наездника большими черными глазами.
Словно жалела, что они расстаются.
Конюхи кричали капитану, что Лиса принадлежит Бибикову и что его превосходительство будет в восторге, когда услышит о том, что произошло.
Павел направился сквозь толпу окруживших его офицеров к Костюрину. Ему казалось, что он идет с таким чувством, с каким ему уже никогда больше не придется ходить — так в свое время он проходил сквозь шеренги сирмийских гусар, будто его вела вперед колдовская сила.
В канун Крестопоклонной недели упомянутого года, в субботу, в день сорока двух мучеников в Аморее, для Исаковичей и их соратников-переселенцев был назначен в Киеве смотр, который в Австрии назывался Fassung[32], связанный с выдачей провианта, порционных денег, оружия, русской формы и вручением русских полковых знамен.
Перед бараками штаб-квартиры Витковича состоялось большое торжество. Костюрин лично делал смотр сербам, теперь уже распределенным по полкам Шевича и Прерадовича.
Около тридцати человек получили назначение в Чернигов в казачий полк.
Большинство переселенцев явились на смотр в своей старой униформе.
На своих лошадях, со своим оружием, с женами и детьми.
Тем, кто пришел без оружия и без снаряжения, раздавали оружие, лошадей и униформу, собранные с бору да с сосенки.
На очищенном от снега четырехугольном плацу штаб-квартиры был воздвигнут небольшой деревянный помост, на котором расположился под охраной киевских гренадеров и в окружении князей и графов генерал-губернатор, чтобы поглядеть на сербов.
В тот день у него было отличное настроение.
Стоя с Витковичем во главе блестящей свиты, он окидывал взглядом пестрые ряды новоприбывших, которых предстояло отвести в Миргород, Крылов и Бахмут и водворить на место жительства с тем, чтобы осенью они явились на маневры.
От картины, на которую смотрел Костюрин, рябило в глазах.
