В Мохоле остался, вернее туда вернулся — по уговору с Вишневским — лейтенант Драгич Каракашевич со своим приятелем, бывшим фендриком, неким Остоей Кубуриным. Возвратились они веселые, хмельные, с полными карманами серебра и, смеясь, рассказывали, что видели русскую царицу и всех святых на русских небесах. Но все-таки решили, мол, жить в Мохоле. Лучше места нет на земле, чем Мохол.
Не уехал из Канижи капитан Стеван Зако. Этот тихий человек с бледным лицом привез с войны какую-то французскую книжицу, которую, говорят, все время читал. Подобно сенатору Стритцескому и его родичу в Бечее, Зако уверял, что у него сердце болит за тех, кто уезжает, но он остается потому, что, мол, всюду хорошо, где можно читать книги. В его доме собирались и прочие офицеры Канижи, кроме уезжавших, чтобы научиться танцевать французский менуэт и поглядеть, как во время танца следует держать французскую трость. И кланяться, опираясь на пятки.
В Мартоноше остались капитан Лазар Вуич, у которого жена второй раз родила двойню. А с ним и лейтенант Иван Жегарац, который упал летом с лошади и сломал ногу.
В последнюю минуту остались в Потисье еще сорок офицеров.
Титулярный майор Юрат Исакович уже потом, в Киеве, имел обыкновение говорить: «Из наших людей в Потисье осталось лишь сорок проституток, зато в Поморишье все было по-честному».
Немало шуму было среди сербов вокруг этих переселений.
Однако, когда из Вены пришло разрешение на отъезд всем тем, кто записался раньше, с места снялись многие.
Все двинулись со своими солдатами и со своими семьями.
Из Старого Ковиля уехал лейтенант Арса Станоевич. Как на свадьбу отправился.
Из Мошорина — капитан Максим Зорич.
Из Титела — Михаил Пешич, несмотря на то, что в транспорте выбрали предводителем его фендрика. Правда, по дороге Пешич захворал и вернулся.
Из Бечея уехал капитан Сава Ракишич.
Из Мохола — лейтенант Неда Маркович.
В пути он женился, отбив чужую невесту, которая родила прежде времени в Киеве. Ребенок на отца не походил. Неда и сам это видел, но помалкивал. Всепобеждающая любовь к этой женщине охватила его. Ребенок, в отличие от Неды, был красив.
Его товарищи, сирмийские гусары, с похабной усмешкой подталкивали друг друга локтями, перемигивались и дразнили бедолагу, сраженного любовью:
— Неда, твой ребенок не очень-то на тебя смахивает! Как же это так? А?
В Потисье за военный статут и отъезд высказались в то лето тысяча девятьсот семьдесят человек{22}.
И все они уехали.
Из бывшей милиции Поморишья уехало в то лето тысяча восемьсот восемьдесят человек.
Когда г-н Оренги, сербский агент Хофдепутации, в Вене давал эти сведения, он обычно добавлял, что Вена с сербами осрамилась: «Ja, mit den Serben haben wir’s verpatzt!»[24]
Участившимся в ту осень переселениям способствовали тайно прибывшие в Банат из России эмиссары, а также письма от родичей, которые уже находились в России.
«Не давай себя загубить! — писал из Киева брату в Темишвар секунд-майор Петр Марианович. — Русская императрица переселенцам в этом году выдала полностью овес и сено, а по нашей просьбе — еще и по шести тысяч рублей порционными и единовременными. Да еще построили нам дома, каких наш народ никогда не имел!»
Брат лгал брату.
Потому не было ничего удивительного, что в ту осень сербы всё шли да шли через Карпаты и сутолока в Токае от переселенцев в Россию не прекращалась. И не удивительно, что в июле того года в соответствии со строгим рескриптом, австрийский двор грозил ослушникам смертной казнью, а Мария Терезия, невзирая на могучего русского союзника, императрицу Елисавету, решила покончить с переселением сербов раз и навсегда.
Вот почему пускали только тех, кто успел получить паспорт раньше.
Так что бедным переселенцам приходилось трудно уже при отъезде.
В Тителе пожелавшие уехать в Россию остались в меньшинстве, подстрекателем их был фендрик Влашкалин, и они ни за что не желали отказаться от своего намерения. Транспорт переселенцев из Тителя ушел тихонько, крадучись, как виноватый, словно люди уносили с собой счастье остальных. Влашкалин назначил отбытие в безлунную ночь.
Об этом молодом человеке, злом и ошалевшем от причитаний и плача жен и матерей тех, кто уходил, известно только то, что он был высок ростом.
Он и его люди в полночь прокрались мимо последних, окраинных домов Титела.
И словно тени в окружении теней добрались до устья Тисы.
Он и его семнадцать товарищей шли по Бачке без песен. Никто их не провожал, не пожелал им счастливого пути, вслед им неслись одни проклятия. Перед возами несли только один фонарь.
И даже удалившись от Титела, они шли не так, как идет военная рота, а вразброд: так разбредаются люди с гулянок.
Тут-то Влашкалин и запел, а пел он божественно.
