Если Моника проявит открытое свое удивление при встрече с ним, Сахибом Джелялом, то это может вызвать очень нежелательные осложнения и для него и для находившегося здесь среди приглашенных Бадмы, совсем недавно вернувшегося в Индию. Тибетский доктор за время своего отсутствия сильно переменился, да и европейская одежда делала его неузнаваемым, но кто знает — молодые глаза и камень расколют и под водой увидят. Возможно, потому при появлении Моники доктор Бадма поспешил повернуться спиной к группе Анри Гуро и повел оживленный разговор с тремя молоденькими дамами — женами чиновников. Он рассыпался в комплиментах, чем вызвал оживление в своем углу гостиной. Его учтивое обращение, мужественное неподвижное лицо, таинственный ореол славы тибетской медицины возбуждали в его собеседницах интерес и любопытство. Его тибетские рассказы, содержащие немало милых непристойностей, ничуть не шокировали очаровательных дам, ибо звучали в устах варвара — жителя Тибетского нагорья, к тому же врача по профессии, сдержанно, бесчувственно и тем самым щекотали воображение чопорных англичанок. Предосторожности Сахиба Джеляла и доктора Бадмы, как показали дальнейшие события, оказались не лишними.
Увлеченная беседой с французами, Моника никого вначале не видела и не слышала, кроме любезного генерала и не менее любезной его супруги, которая сразу же была покорена «дикаркой», услышав в ее устах французскую речь. О! И эта жертва ввергнута красными комиссарами в яму прокаженных! О! Мадам генеральша сразу же предложила несчастной, гонимой принцессе свое покровительство.
— Нет, нет, мой генерал, — щебетала она совсем по-птичьи, — ее высочество, конечно, нуждается в покровительстве нашей великой, прекрасной Франции… Нет, нет, наша очаровательная принцесса поедет сейчас же, немедленно, в Париж. О, я буду счастлива, если наша дорогая принцесса будет моей гостьей в нашем дворце… Милочка, я приглашаю вас. О, в Париже чудесно! Там на Кэ д'Орсей немедленно, сейчас же выполнят все… все формальности с признанием вас. Такая очаровательная принцесса. О, все изумятся и очаруются…
Мадам Гуро уже никого не слушала: ни своего превосходительного супруга, ни сэра Безиля, который хоть и рассчитывал на успех, представляя Монику французам, но не ждал подобных восторгов. Что поделать? Самое главное — эта мадам раструбит по всему свету о появлении бухарской принцессы, спасенной из рук большевиков.
Мадам генеральша все говорила и слушала только себя, свои льющиеся ручьем слова и, естественно, пропустила мимо ушей возглас радости, который издала Моника, увидев Сахиба Джеляла. Так может радоваться шестнадцатилетняя девочка, встретившись со старым, добрым знакомым. Не заметил или не счел нужным заметить возглас и сам генерал Анри Гуро, все еще прогуливавшийся с небрежной медлительностью по гостиной и увлекая под руку Монику и свою супругу.
Ничто так не подчеркивает аристократические манеры, как обыкновение прохаживаться в самых неподходящих для прогулок местах. Но именно это делал генерал Гуро надменно и важно. Он величественно жестикулировал и ораторствовал. Долетали до ушей слова: «Великая миссия Европы!», «Навсегда покончить с ними!», «Внушительные маневры охладят горячие головы в Кремле!», «Красная Армия — помеха разоружения», «Пуанкаре и Бриан видят единственное средство в войне», «Италия Муссолини не потерпит большевизма», «Да, да, война! Только война!».
А Моника смотрела на бородатого вельможу, зажала рот ладошкой и хотела кричать, еще кричать… Но глаза вельможи заставили ее подавить возглас. Глаза приказывали молчать.
Французы ничего не заметили. Английские дамы с порозовевшими лицами жадно глотали рассказы «этого удивительного тибетца, пронзительного человека и философа», как они тут же окрестили про себя доктора Бадму. Им импонировало, что он, рослый, крепко сложенный, с энергичным подбородком, вдребезги разбивает установившиеся, избитые представления о буддийских тихих монахах-ламах, раскосых, желтоликих, хилых от вечных бдений и ритуальных постов.
Лишь мистер Эбенезер Гипп приметил кое-что и озирался, словно бык, загнанный на бойню. Он сам сравнил себя с быком, но ничего не понял и тут же про себя поклялся ни слова не говорить сэру Безилю Томпсону.
Сэр Безиль ведет себя недостойно. Он посмел унизить его — мистера Эбенезера Гиппа, имперского чиновника, при исполнении служебных обязанностей, сделал замечание ему, англичанину, в присутствии туземки, азиатки. Сэр Безиль Томпсон нанес исподтишка удар по уязвимому месту британца, по консервативной спеси англосакса, по его вере в незыблемость установленного в Британской империи порядка вещей.
