— Помогите мне, Сахиб, — вопил он, — возродиться во дворце Арк бессмертным! Помогите! Вы друг! Надо! Англия! Война! Восстание против большевиков! Пока жив, восстание! Уничтожение!
Едва слышно Сахиб пробормотал:
— Нечего могилу укрывать одеялом.
Эмир совсем захлебнулся слюной, хрипел и сипел. Долго еще пришлось успокаивать его и отхаживать зеленым чаем и коньяком. Во Дворике Тайн эмир, духовный глава и халиф всех мусульман, блюститель исламских законов, позволял себе нарушать самые строгие запреты, установленные пророком для своих последователей, правоверных мусульман.
Кусай зубами, царапай ногтями, хватай за шиворот, души за шею.
Дома — петух, на улице — цыпленок.
Вяло, расслабленно эмир Алимхан ныл:
— …книга… поучительная «Аб-уль-Мульк»… Вы, невежи, не понимаете названия… Разъясню: «Учтивость князей»… Поучительные в книге мысли… написано, в частности: «придворные в делах — черепахи, за дастарханом — шакальи пасти». Все вы обжоры… бездельники…
Его одутловатое лицо порозовело под слоем пудры и белил. Он вдруг закричал. И так прокричал всю свою путаную и несвязную речь:
— …хромые собаки… Вы волки, и шакалы вам зады отъедят… Не почувствуете… Ничего, и без задов проживете… Глаза бы не видели вас! Не допущу! Не позволю!..
Из конвульсивно выдавленных из глотки Алимхана слов явствовало одно: после неприятного посещения покоев Бош-хатын, после бесед со своим ближайшим советником Сахибом Джелялом он питался найти выход злобе в лихорадочной деятельности. Но из скорлупы суматошной речи все же постепенно вылущивались немаловажные мысли. В них, к огорчению муллы Ибадуллы Муфти, эмир на этот раз проявлял решимость. А такого Алимхана духовный наставник боялся хуже яда змеи.
Прежде всего, вопреки его советам, Алимхан не разрешил нескольким почтенным бухарцам уехать из Узбекистана. В слезливых письмах они просили, умоляли: «Жизнь проводим в страхе. Наше здоровье требует тишины и покоя». Они назойливо просили вспомоществований и золотых червонцев, чтобы переселиться в Афганистан или Иран.
Тут же всем написали отказ. Алимхан обиженно объявил:
— Жертвой мне стать, на всех не хватит!
Отказал он и тем, кто в своих письмах, «источая слезы умиления», писали о желании совершить хадж в Мекку.
— Молитвы потом! Наступают времена священной войны!.. Сначала воевать, потом целовать Каабу!.. — выкликал он, отшвыривая письма.
Оживился Алимхан, когда ему прочитали письмо имамов Каттакургана. В нем говорилось:
«…Молим, чтобы заграничные государства защитили мусульман от притеснений в Бухаре, Ташкенте, Уфе, Казани. Известно ведь, что и в старину во спасение ислама правоверные халифы не гнушались помощью безбожников-кяфиров и заключали союзы с идолопоклонниками. Когда же договоры делались излишними, их порывали с благословения всевышнего, ибо соглашение с язычниками не стоит обещания, данного свинье».
— Передайте письмо каттакурганских имамов брату нашему Юсуфбаю Мукумбаеву, — все так же расслабленно простонал эмир. — Сие мудрое… послание… пусть в Женеве и других столицах огласят. Кроме слов… гм-гм… о свинье… Пусть все знают… союз с кяфирами мы, так сказать, одобряем. В газетах призыв о помощи…
При имени Мукумбаева что-то тихо шептавший Сахибу Джелялу доктор Бадма невольно вскинул голову и поискал глазами Юсуфа в толпе чалмоносцев. Столько рассказывали про коммерсанта и представителя эмира в Лиге Наций, про его ум, проницательность!
Отец Юсуфбая Мукумбаева, видный торговец каракулем, до революции жил в Петербурге, имел связи в высоких кругах, и потому Юсуф обучался в аристократическом учебном заведении, куда из «инородцев» допускались лишь сыновья наследственных владетелей — эмиров и ханов, высшего духовенства, беков, — богатых помещиков, коммерсантов. По слухам, эмир тоже учился вместе с Юсуфом, и с тех пор их соединяли узы дружбы.
