Тут судья проснулся уже целиком. Он оправил мантию, провел пальцами по седеющим волосам, подпер голову рукой и сказал:
– Заседание суда открыто. Что желает рассмотреть гражданин робот?
Гражданин робот? Я впервые слышал такое сочетание.
– Уголовное преступление, судья. Обвиняемый представится. – Споффорт повернулся ко мне. – Назовите фамилию, имя, должность и место проживания. – Он кивнул на Отверстие правды. – Будьте внимательны.
Я почти забыл про Отверстие правды. Стараясь не глядеть на него, я сказал, тщательно выбирая слова:
– Меня зовут Пол Бентли. Я преподаватель психоискусств в университете Юго-Восточного Огайо. Мое официальное местопроживание – профессорский корпус в студенческом городке. В настоящее время я живу в библиотеке Нью-Йоркского университета, куда меня временно оформил проректор по работе с преподавательским составом.
Я не знал, надо ли говорить, что этот проректор – Споффорт, и на всякий случай не сказал.
– Очень хорошо, сынок, – пробасил судья. Он глянул на Споффорта. – В чем обвиняется подсудимый?
– Обвинений три, – ответил Споффорт. – Совместное проживание, чтение и обучение чтению.
Судья тупо уставился на него:
– Что такое чтение?
Споффорт ответил не сразу.
– Вы – Седьмая модель и сконструированы в Четвертую эпоху. В вашей юридической программе такого обвинения нет. Обратитесь к архивам.
Судья щелкнул тумблером на подлокотнике своего массивного кресла, и оттуда раздался голос:
– Юридический архив Северной Америки слушает.
Судья спросил:
– Существует ли преступление под названием «чтение»? И отдельное ли преступление обучать первому преступлению?
Архивный голос долго не отвечал. Я не помню, чтобы компьютер так долго молчал перед ответом. А может, мне просто так показалось. Наконец он включился снова:
– Чтение представляет собой мошеннический обмен мыслями и чувствами, осуществляемый нечистоплотными методами. Оно является грубым посягательством на приватность и напрямую противоречит конституции Третьей, Четвертой и Пятой эпох. Обучение чтению также является преступным нарушением границ личного пространства. И то и другое карается сроком от одного до пяти лет.
Судья выключил компьютер и сказал:
– Да, молодой человек, дело серьезное. И еще вас обвиняют в совместном проживании.
Он повернулся к Споффорту:
– С кем сожительствовал обвиняемый? С мужчиной, женщиной, роботом или животным?
– С женщиной. Они прожили вместе семь недель.
Судья кивнул и снова повернулся ко мне:
– Это менее тяжкое преступление, чем первые два, молодой человек, однако оно создает серьезную угрозу для индивидуализма и приватности, что часто ведет к более капитальным нарушениям закона.
– Да, судья.
Я чуть было не сказал, что сожалею, но вовремя сообразил, что нисколько не сожалею, только напуган. Я мог бы лишиться пальца.
– Что-нибудь еще? – обратился судья к Споффорту.
– Нет.
Судья посмотрел на меня:
– Выньте руку из регулятора искренности и встаньте лицом к суду.
Я сделал, что он сказал.
– Признаете ли вы себя виновным?
Поскольку моя рука была уже не в отверстии, я мог бы солгать. Но я догадывался, что, если сказать «не виновен», мне велят сунуть руку обратно и суд продолжится. И действительно, другие заключенные мне рассказали, что так и бывает. Почти все признают себя виновными.
– Виновен, – сказал я, глядя на судью.
– Суд одобряет вашу искренность. Вы приговариваетесь к шести годам заключения в исправительном учреждении Северной Америки. – Он чуть опустил голову и сурово на меня посмотрел. – Подойдите.
Я подошел к его креслу. Судья медленно поднялся и протянул руки. Его большие ладони (одна в зеленых разводах) легли на мои плечи. Что-то укололо меня, словно игла шприца. Я потерял сознание.
И очнулся уже в тюрьме.
Это все, что я могу записать сегодня. Рука болит от долгого письма, к тому же час уже поздний, а завтра мне предстоит физический труд.
Моя комната – или «камера» – не многим больше маленького мыслебуса, но удобная и уединенная. У меня есть кровать, стул, лампа и ТВ-стена с небольшой библиотекой записей. Из них я пока включал только одну – с танцевально-физкультурной программой, но танцевать мне не захотелось, и я вынул ББ из гнезда, не дожидаясь конца программы.
В моем корпусе в таких же камерах живут еще примерно пятьдесят заключенных. После завтрака мы все вместе выходим на работу. По утрам я тружусь на обувной фабрике. Нас там четырнадцать заключенных. Наша обязанность – проверять готовую продукцию. Делают ее, разумеется, машины. Мое дело – осматривать один ботинок из четырнадцати на предмет дефектов. За нами следит робот-недоумок. Меня предупредили, что, если я не возьму ботинок после того, как мой сосед слева взял свой, меня накажут. Я обнаружил, что смотреть на ботинок необязательно, так что я не смотрю, просто беру в руки один из каждых четырнадцати.
