– Даже не знаю, как ответить. Папа всегда поживает сложно. А теперь – вы сами, наверное, понимаете, насколько сложно.
– Конечно. Заведующий мне сказал, что вам нужно недели две полежать дома, только спать и есть. В целом прогноз хороший.
– Посмотрим, – неуверенно произнесла Катя. – Голова еще сильно болит. Мне можно вас называть просто Мариной?
– Разумеется.
– Марина, раз вы общались по делам с моим отцом, у вас наверняка есть своя версия. Я очень старалась ничего не читать в инете, не слушать сплетни, которые ползли по больнице. Но что-то доходило, конечно. Вы к чему склоняетесь: на меня напали из-за папы или из-за режиссера Смирнова? Или вообще я просто подвернулась этим скотам?
– А говоришь, не читала, – рассмеялась Марина. – Три основные версии изложила грамотно и со знанием дела. Папина дочка. Он что думает?
– Он никому не доверяет, конечно. Сам приезжал в больницу меня осматривать и опрашивать. Сам и будет искать. У него есть товарищи. А думает он сразу все. Не уверена, что собирается всем со мной делиться. А вы?
– Я пока думаю только о двух вещах. О том, что это не было случайностью, – дело посмотрела. И о том, что следствие его закроет именно как случайное нападение заезжих хулиганов, не оставивших следов. Но второе даже к лучшему, раз Арсений с товарищами взялись разбираться.
– А вы с какой целью интересуетесь? Материал собираете?
– Я, конечно, его собираю. Но писать пока не собираюсь. Я просто интересуюсь. Мне небезразлична драматичная судьба твоего отца, и я переживаю за тебя. На том пока и остановимся. Не возражаешь, если мы обменяемся телефонами? Мне можно звонить по любому поводу, в том числе срочному и секретному. У моего издания есть помощники разного рода. Собственно, только это я и хотела тебе сказать. Мы приехали.
– Да. Зайдете к нам? Папа, наверное, будет доволен.
– Нет, не сегодня. Очень рада знакомству. Мы еще увидимся. Так ты не забывай: только есть и спать. До связи.
– Спасибо, Марина.
Катя вышла из машины, от порыва ветра у нее закружилась голова. Она глубоко вздохнула и медленно направилась к подъезду. Перед тем как открыть дверь квартиры ключом, подумала: Марина не спросила у нее адрес. Она точно знала, куда ехать и где припарковаться.
Отец смотрел на нее из прихожей сосредоточенным, ждущим и в кои-то веки теплым взглядом.
– Ох, привет, папа. Добралась. Вот где счастье в несчастье – добраться домой. Из боли – к тебе.
– Я так рад, – произнес Арсений. – Ты приехала не на такси.
– Меня привезла твоя знакомая Марина Журавлева, журналистка. Заинтересовалась делом и нами. Ты такую помнишь?
– Такую трудно забыть, – серьезно ответил Арсений. – Она сменила машину, потому я не понял.
– Интересная женщина, правда? Темные волосы и светлые глаза, как у хаски.
– Да. Марина красивая женщина и очень способная журналистка. А я сегодня сам приготовил обед. Мойся, переодевайся. Я подам. Мать приедет сегодня раньше, но звонила, чтобы ты не ждала, ложилась отдыхать.
– Замечательно. На моей памяти ты второй раз в нашей жизни готовишь обед. Первый был на мое шестнадцатилетие. Даже скажу что: тогда был узбекский плов.
– Точно. А сегодня телятина с баклажанами. Даже каплю красного вина тебе налью. Звонил врачу, он разрешил. А лекарства тебе с собой дали?
– Дали, только я не собираюсь… Не делай страшные глаза: если будет больно, конечно, буду принимать.
Катя вошла в ванную. Поняла, что стоять под душем – для нее пока невозможная задача. Полежала в теплой ванне. Голову уже кружил подбирающийся сон, тяжесть души и тела таяла в душистой пене. Какое закрытое выражение лица было у папы, когда он давал характеристику Марине, как на производственном совещании. Как и у нее, когда она примерно так же говорила о нем. А если… А может… А ведь это было бы так понятно… Папа всегда был хорош собой, как бог-воитель. Ему бы подошла такая женщина, красавица-волчица. И в этом случае как жестоко все оборвалось. Как страшно. Страшнее, чем смерть. Увечье. Изоляция. Зависимость.
Марина Журавлева вошла в свою квартиру, сняла у порога короткие сапожки, опустилась на банкетку в прихожей. Боже, как она устала! Как ее достала эта усталость неизбежности! Выплывать из омута смятения и потерь, глотать горький воздух и вновь уплывать в безнадежную тьму. Она забыла цвет и тепло солнечного луча в душе. Шла в последние годы вроде по ровной, гладкой поверхности, успешно старалась ничего не чувствовать. А ее опять занесло в тревогу и свинцовую грозу. Арсений без ног, его дочь – жертва подлого нападения. И есть люди, виновные в том и в другом. Никто не виноват лишь в том, что она, Марина, так несчастлива. Ее нет в жизни людей, которые могли бы быть ее близкими. Если бы ей в жизни хоть раз повезло…
