Хэйзел вышла за дровами. Анна с трудом встала со стула.
— Стареть нелегко, — сказала она.
Я встал вместе с ней.
— Я думаю об этом. Если честно, я не ожидал, что доживу до столько
лет.
Анна подошла поближе.
— У тебя еще всё впереди. Не стоит волноваться попусту.
Она погрустнела.
— Ты стриппер, как и мой Робби. Ты знаешь, кто такой стриппер?
Я покачал головой.
— Когда крестьяне соберут урожай, стриппер разбирает то, что
осталось. Я хотела большего для своего сына. Думаю, ты тоже
заслуживаешь большего.
Я пожал плечами.
— Мы делаем все, что можем, чтобы честно и хорошо жить. У Робби —
Руфи — есть друзья в Нью-Йорке. Верные друзья.
Анна грустно кивнула.
— Здесь тоже. Ее не все понимают, не все знают, что сказать, но она
одна из нас.
Руфь спустилась.
— Я готова.
Хэйзел и Анна суетились вокруг нас, целовали и обнимали Руфь.
Анна позвала меня.
— Джесс, иди-ка сюда.
Она обняла меня. Это всегда удивительно приятно.
— Возвращайся в любое время, хорошо? Сделаю тебе такой
виноградный пирог, оближешь пальчики до локтей.
Я покраснел.
— Спасибо, Анна.
— Береги мою детку.
Я сжал ее плечо.
— Так точно, мэм.
Руфь и я ехали в тишине вдоль виноградников. Пахло лозой, домашним
запахом моей подруги.
— Поменяемся? — спросила она, позевывая.
— Попозже, — пообещал я.
— Нужен кофе. Жаль, что мы не наполнили термос перед выходом.
Я взглянул на нее.
— Думаешь, не опасно остановиться у ресторана?
Она вздохнула.
— Кофе-то нужен. Подъезжай вон к той забегаловке. Будем жить опасно.
Я засмеялся.
— Ничего нового.
В ресторанчике никто не обращал на нас внимания.
Мужчины были скучно одеты и заняты своими разговорами. Официантка
грустила. Мы стояли у кассы в надежде быстро расплатиться и уйти.
Из кухни вышел громила, встал на кассу и пробил наш заказ.
Рассмотрел нас как следует. Мы переглянулись и вежливо улыбнулись
ему. Он широко улыбнулся в ответ.
— Как поездочка, дамы?
Мы переглянулись и засмеялись.
— Поездочка что надо, — сказал я ему доверительно. — Каким-то чудом
удается выжить. А у вас?
Его улыбка была непростой.
— Ну, я ожидал другого, но по дороге стал тем, кого в состоянии терпеть.
Руфь пожала ему руку.
— Вы отсюда?
Он кивнул.
— Родился и вырос прямо тут. Я Карлин.
Руфь улыбнулась.
— Я из Вайн-велли. Джесс из Буффало. Возвращаемся в Нью-Йорк.
Он расцвел.
— Я тоже хочу свалить. В большой город.
Руфь засмеялась.
— Манхэттен ждет.
— Поехали, — сказал я. — Прыгаем в машину и едем.
Карлин покачал головой.
— Хотелось бы мне жить так спонтанно. Но есть семья, обязательства.
Нужно время, чтобы разобраться.
Руфь нацарапала телефон на салфетке.
— Звоните и приезжайте. Покажем вам Нью-Йорк, который мы любим.
Я кивнул.
— И Нью-Йорк, который мы ненавидим.
Он наклонился.
— Это вы что, серьезно?
Я посмотрел ему в глаза.
— Времени шутить нет. Жизнь уходит, как песок сквозь пальцы.
Карлин погладил меня по щеке.
— Я вам подарю персиковый пирог на дорожку. Хелен, заверни-ка.
Карлин и Руфь пожали друг другу руки. Его рука казалась детской в ее
гигантской ладони. Мы попрощались.
Мы вернулись в машину и разлили по чашкам кофе.
— Думаешь, он позвонит?
Она кивнула.
— Наверняка.
Руфь заглянула мне в глаза.
— Как твой Буффало? Нашел то, что искал?
Я вздохнул.
— Не знаю. Ищу одно, а нахожу другое. Расскажу тебе попозже. Сейчас
трудно сосредоточиться. А ты?
Руфь вздохнула.
— Одеяло из заплаток, вот что такое моя жизнь.
Она поцеловала меня в щеку. Я покраснел.
— Нужно помнить, откуда ты родом. А теперь пора домой. Поехали, Джесс.
Глава 26
Я вышел из метро на Кристофер-стрит. На улице, обсуждали геев и
лесбиянок. Я вышел и оказался в середине толпы. Шел митинг.
Это была не первая демонстрация за права ЛГБТ-граждан. Обычно я
останавливался, чтобы понаблюдать за демонстрантами. Меня
переполняла гордость: молодежь не запугать, как наше поколение. Они в
шкафу сидеть не будут.
Один молодой парень взобрался на трибуну и рассказывал толпе свою
историю. Его возлюбленного избили бейсбольными битами до смерти, а
его заставили смотреть. «Он умирал на тротуаре и плакал», — говорил
парень в микрофон. — «А я ничего не мог сделать. Долго мы еще будем
терпеть? Нужно остановить эту жестокость».
Он отдал микрофон женщине с африканскими косичками. Та приглашала
желающих высказаться на трибуну.
Девушка взобралась и взяла микрофон. Она говорила очень тихо.
«Парни в Квинсе. Кричали на меня и мою девушку. Неприличные вещи.
Однажды выследили меня и изнасиловали на парковке. Мне не удалось
сбежать».
Я плакал. Какой-то мужчина обнял меня за плечи.
— Я никому об этом не говорила, — призналась она в микрофон. —
Даже своей девушке. Не смогла.
Она спустилась с платформы. Я восхищался ее смелостью. Не только
пережила, но и набралась смелости признаться! Перемены следуют за
отвагой.
Я вдруг перепугался до смерти, что никогда не смогу сделать этого сам.
Не то чтобы я хотел сказать что-то конкретное! Я и понятия не имел, что
хочу сказать. Мне просто очень хотелось открыть рот и услышать
собственный голос. Если не решусь сейчас, возможно, буду молчать всю
жизнь.
Я подобрался к сцене. Ближе к своему голосу. Женщина с микрофоном
смотрела на меня. «Будешь говорить?». Я кивнул. Меня подташнивало.